Игорь Ермолаев: «Казань до войны была очень доброжелательной, спокойной»

«Я удивлен, что, родившись там, я почти не знаю татарского языка»

– Игорь Петрович, Вы с Натальей Вячеславовной будете праздновать 70 лет совместной жизни. Рассказав об этом своему коллеге, он воскликнул, что эта цифра суммарно больше чем жизни нас обоих вместе взятых. Расскажите пожалуйста, в чем секрет Вашего брака?

– Нужно всегда двигаться в одном ритме, чувствовать синергию – и тогда все будет хорошо. Самое главное в браке – это быть абсолютно честным, и открытым для своей второй половины.

– Игорь Петрович, в обществе про Вас знают как про известного историка подготовившего множество кандидатов и докторов исторических наук, основатель целого исторического направления, но мало кто знает Вас как обычного человека. Пожалуйста, расскажите о себе.

– Я родился в 1932 году в Казани и жил с семьей в маленьком и хилом доме на улице Суконная в Суконной слободе. Мы жили так плохо, так бедно и так скромно, что даже удивительно, что, когда маму избрали депутатом Совета народных депутатов, ей предложили квартиру, а она отказалась. Сказала: «Нет, я не имею права. Возьмите лучше самого бедного человека и дайте ему квартиру. У меня есть жилье, а у людей, у некоторых, жилья вообще нет. Вы что делаете?». И мы остались в том же старом доме, который уже падал, из-за чего одну из его стен подперли бревном, чтобы не дать ему окончательно рухнуть. Дома моего детства давным-давно нет.

Суконная слобода была татарской. Почти все разговоры были только на татарском языке. Я удивлен, что, родившись там, я почти не знаю татарского языка. Скорее всего, на мое незнание языка повлиял мой отец. Он, хоть и был татарином, говорил мне, что учить татарский не надо, что это мне ничего не даст. Он верил, что в ближайшем будущем русский станет всеобщим языком. Эта мысль крепко засела в моей голове, и, когда мы в школе проходили татарский, я всячески противился его освоению. Потом, когда повзрослел, понял, что совершил большую ошибку. Мой отец был татарином, который плохо говорил на русском. Он до самой смерти не мог освоить его в совершенстве.

– Ваши родители из Казани?

– Мои родители были не из Казани. Маму звали Валентина Андреевна, и она родом из Казанской губернии. Она была дочерью старосты села. Как ее родное село называлось, я уже не помню. Мамины родители все были казанские крестьяне. Как вы, наверное, знаете, в нашем районе не было крепостных. Родственники по маминой линии не были крепостными, они были государственными крестьянами. В двадцать лет она встретилась с отцом, и они поженились. Она была выпускницей химического факультета Казанского университета. Она очень долго работала химиком вплоть до начала Великой Отечественной войны. Сначала она трудилась в Казанском университете, но когда началась война, ей пришлось оттуда уйти на Казанский фармацевтический завод. Он находился в самом центре города на улице Профсоюзной. Сейчас я не знаю судьбу здания, где он располагался. Она работала начальником участка настолько хорошо, что ее избирали несколько раз депутатом Совета народных депутатов.

Отца звали Пётр Степанович Ермолаев. Отец был у меня боевой. Папа происходил из села крещеных татар Чистопольского уезда. По отцу у меня все татары, а по матери русские. Папа родился в 1896 году, и когда началась Первая мировая война, его призвали в армию. Там, в 1918 году, он и вступил в партию, и всю жизнь оставался убежденным коммунистом. После войны закончил Казанский государственный университет по специальности «политэкономия», работал на разных постах, умер в 1982 году.

– Игорь Петрович, Вам удалось застать довоенную Казань. Какой она была?

– Казань до войны была очень доброжелательной, спокойной. После войны грубости и недоброжелательности тоже не было. Для меня всегда была загадка, как так получилось, что потом люди стали жадными, каждый начал интересовался только своим достатком и стремился урвать кусок побольше. Скорее всего, на это повлияли репрессии. Я сам их видел. Хорошо помню, как ночью проснулся. Это был, наверное, тридцать седьмой год, мне тогда было пять лет. Открываю глаза, смотрю, а в темноте около окна стоят родители и куда-то нервно смотрят, чего-то высматривают, шепотом говорят. Я насторожился. Лежу молча, не показывая им, что проснулся, и понимаю, что в соседнем доме что-то произошло. Во время этого ночного происшествия или мать, или отец сказали: «Ну, слава Богу, мимо нас прошли». Как потом выяснилось, арестовали соседей. Эта ситуация познакомила меня с реальностью – реальностью страшных арестов, которые проводили обычно ночью. Четко помню, что в этом же тридцать седьмом году отец ждал ареста.

– За что?

– Ха-ха-ха-ха-ха! Это, наверное, самый наивный вопрос. За что? Да не за что! Смотрите, Владислав, вот вы с кем-то познакомились, хорошо пообщались, даже рады новому знакомству, а потом, как оно обычно бывает, уходите по своим делам. Вы ушли, а новый собеседник сказал что-то о вас одному человеку, тот – другому и пошла цепочка. И, скорее всего, первое впечатление о вас, пройдя через этот сломанный телефон, будет совершенно противоположным изначальному, а потом это доходит куда надо. Тогда люди боялись, что за ними придут, было важно, чтобы забрали другого, многие думали: «Меня не забирайте, вот его забирайте! Он – враг народа».

– А почему ночью?

– Чтобы точно застать человека на месте. Тогда люди ночевали дома, и не было принято скрываться. Во время репрессий очень многое поменялось в людях. Друзья перестают быть друзьями, и ты начинаешь сомневаться в окружении. Ты смотришь на своего давнего друга и думаешь: а будет ли он мне другом завтра? Репрессии породили общественное недоверие, и это было самое страшное. Вот, например, мама рассказывала о своих друзьях: дружило три семьи, и член одной донес на человека из другой, и его посадили.

Из-за этого недоверия родители меня начали учить, что нужно следить за языком и всегда помнить, что и кому я сказал, чтобы, если что, воссоздать диалог и объяснить, как было на самом деле, но тебе все равно могут не поверить.

«Никогда больше я не проживал этого ощущения полной остановки и кромешного молчания»

– Вы сказали, что Ваш отец прошел Первую мировую войну. В Великую Отечественную он воевал?

– Хотел, но ему не дали. К этому времени он получил политическое образование и стал политэкономом. Как политэконом он очень ценился в областном комитете партии. В первый же день войны он собрался воевать, но его развернули.

– Почему?

– Первый день войны... Я хорошо помню его. Мне тогда исполнилось девять лет. Родители решили провести время вместе, что было редкостью, потому что папа был очень занят. Он пропадал на работе с утра до ночи, и я его практически не видел. А тут вот выдался свободный, теплый воскресный день, и мама с папой решили провести его со мной в центральном парке культуры и отдыха имени Горького. Они нарядили меня матросом: надели матросскую куртку. Я гордился, что у меня матросская шапочка и матросский наряд. Помню, как мы гуляли по парку вместе с родителями, ходили по аллеям, смотреть выставки и внезапно прозвучал призыв: «Слушайте радио! Слушайте радио!» И я услышал голос...

– Левитана?

– Нет, это был не Левитан, а Вячеслав Молотов. Он выступал перед народом с сообщением о том, что в эту ночь в четыре часа утра гитлеровские войска нарушили государственную границу СССР и начали наступление. После этого жизнь остановилась. Никогда больше я не проживал этого ощущения полной остановки и кромешного молчания. Помню, как, выйдя из оцепенения, молодые люди начали куда-то идти и собираться. Ребенком я не понимал, куда они пошли. Повзрослев, прекрасно понял, что они все пошли в военкомат. Из воспоминаний сохранилось, как мы пришли домой, и отец сразу начал собираться: оделся в рабочую одежду и отправился, естественно, в райком партии, чтобы отправиться на войну воевать за советскую власть. В этот же день он вернулся, его развернули, да еще и сделали замечание: «Ты что? С ума сошел, что ли? Самостоятельность проявил! Какой ты вояка? Ты политический работник, ты нужен для политработы. Политикой и будешь заниматься. Сиди молча». Примерно такие слова ему сказало начальство. Первое время он был действительно на учете областного комитета партии как политический работник. Однако через некоторое время отца направили в Ташкент в должности работника срочного выпуска командиров Красной Армии.

«Вот тогда я уже по-настоящему понял, что такое бедствие и голод»

– Как Ваша семья пережила войну?

– Я остался в Казани с бабушкой и мамой. В первые дни войны нам было даже не так трудно. Даже не помню, в общем-то, ничего страшного. Я был ребенком и мыслил, как ребенок: ну, началась война, началась новая обстановка. Война в Казани не ощущалась, не было бомбежек. Настоящие трудности в нашей семье наступили, когда я потерял семейную корову. Эта корова нас спасала, когда туго стало с продуктами: я, в отличие от своих сверстников, получал стакан молока на завтрак, когда у них не было возможности просто поесть.

– Что случилось с коровой?

– Ее украли. Я в этом виноват. Мне поручали отводить корову на пастбище. Тогда пастбище было недалеко от нашего дома, на территории современной улицы Спартаковской. Однажды я привел домой чужую корову: перепутал. Отлично помню, как бабушка меня отругала: «Ты кого привел-то? Ты что, думаешь или нет? Это же чужая корова! Сейчас ее ищут! Срочно беги и верни ее». Я тут же отвел корову в стадо, а нашей уже нет. После этого случая нам стало по-настоящему тяжко: бабушка уже не могла работать, мама еще работала в Казанском университете, но там обстановка с каждым днем становилась все сложнее из-за эвакуации ученых из Москвы и Ленинграда. После войны, когда началось восстановление народного хозяйства, стало еще тяжелее. Вот тогда я уже по-настоящему понял, что такое бедствие и голод. Голод – это когда еды настолько мало и ты даже немного еще, но не чувствуешь себя сытым. Прекрасно помню это ужасное чувство.

– У Вас украли корову, получается в военной Казани была преступность?

– Нет-нет. Первое время не было никакой преступности. Преступность, по-моему, началась позднее, когда немножко улучшилась обстановка. Я был ребенком и как-то не думал о таком. Меня лишь один раз попытались ограбить, но тут же подошли другие ребят, видимо, из той же команды, и сказали моим обидчикам: «Не трогай его. Он наш». Наш, то есть с Суконной слободы. Я был своим, и меня не трогали, поэтому преступность я не ощущал.

«Ей было запрещено преподавать в старших классах, потому что она когда-то, цитируя Сталина, незначительно ошиблась»

– Игорь Петрович, Ваше детство нельзя назвать легким. Как в военной обстановке Вы пришли в историческую науку?

– Мне посчастливилось закончить изумительную девятнадцатую школу имени Виссариона Григорьевича Белинского. Она находилась на перекрестке улиц Толстого и Горького. Кажется, сейчас эта школа № 98. Мы гордились именем школы и ей самой. В пятом классе у нас начала преподавать историю древнего мира учитель, которого мы все называли «Фараон». Почему именно «Фараон»? Он очень хорошо рассказывал про древний Египет. Хороший был учитель, очень хороший. Я помню, как он подошел ко мне в пятом или шестом классе и, обращается ко мне, школьнику, на «Вы», говорит: «Послушайте. Я узнал, что у Вас отец работает в лекционном бюро. Не могу ли я просить Вас принести мне один номер журнала "Вопросы истории", чтобы прочесть одну статью». Тогда как и сейчас, было общество «Знание». В тот же день я попросил отца принести этот номер, и он без всяких возражений сделал это. Отец занимал должность в обществе «Знание» еще до войны. Когда отец вернулся из Ташкента, его взяли обратно в общество.

– «Фараон» стал Вашим первым наставником?

– С благодарностью «Фараон» принял у меня номер. Дальнейшую его судьбу, как и имя, я не помню: он у нас больше ничего не вел в старших классах. В шестом классе у нас уже был другой учитель истории – Козырёва: она вела историю средневековья. Именно она привила мне любовь к исторической науке. Ее уроки были замечательными: она учила нас думать, анализировать, творчески подходить к истории. На ее уроках всем было интересно. Она дала мне крепкую историческую базу. Позже я узнал, что у нее была тяжелая судьба: ей было запрещено преподавать в старших классах потому что, она когда-то, цитируя Сталина, незначительно ошиблась. Это сейчас кажется чем-то странным, но тогда это было очень серьезно, вплоть до подозрений во враждебных действиях. Ну, ошиблась в одном слове, но такие санкции – это уже перебор.

С академической историей и Казанским университетом я также познакомился в школьном возрасте: родители были с ним связаны. С детства за руку водили на лекции, сажали в лекционной и говорили: «Слушай и веди себя прилично». Так я лично познакомился с академиком Александром Арбузовым: был на его лекциях. Уже в 1950-м году я поступил в Казанский университет на отделение истории историко-филологического факультета.

– Как Вы познакомились с Натальей Вячеславовной?

– В университете я и познакомился с ней. Она только поступила, а я был на втором курсе, проявил к ней внимание – и вот мы уже 70 лет вместе. Когда мы познакомились, я очень удивился, что мы оба с Суконной слободы и жили фактически на соседних улицах, но до университета не видели друг друга.

Поженились мы в 1956 году. Сначала мы жили на улице Госпитальной (сейчас Госпитальная улица стала частью улицы Чехова – прим. ред), а примерно в 1969 году мне как доценту Казанского университета выделили комнату в университетском общежитии для преподавателей: общежитие находилось на улице Гоголя. В свою квартиру мы с семьей переехали в 1973 году: ее мне подарила советская власть. Уже в этой квартире мы принимали всех известных историков, которые были в СССР. Можно сказать, у нас побывал весь цвет отечественной исторической науки.

«Мне коллеги объяснили, что от такой должности отказываться нельзя, что из-за отказа могут быть последствия»

– Кто был вашим научным руководителем в университете?

– Моим научным наставником и руководителем был профессор Владимир Иванович Писарев. Он специализировался на Октябрьской революции и изучал становление советской власти в Казани. Однако его знания не ограничивались только этим периодом. Он был человеком-энциклопедией и давал мне чудесные консультации по истории. Он был настолько умен, что в деталях знал историю средневекового Смоленска – все подробности. Я позже перепроверял все то, что он мне рассказывал, и все оказалось правдой.

– Тема вашей кандидатской диссертации касается колонизации Поволжья в XVI веке. Почему именно эта тема?

– Профессор Писарев порекомендовал мне ей заняться, сказав, что эта тема особо не исследована. Когда я писал о «колонизации», я не подразумевал негативный процесс освоения территорий, как принято в западной историографии. Использование термина «колонизация» в контексте Поволжья нормально, потому что это была не русская территория. В России, в отличие от Запада, была не внешняя, а внутренняя колонизация. Внутренняя колонизация – это заселение слаборазвитых территорий и их приобщение к русской культуре. Русский колониализм совершенно не похож на европейский: название одно, но душа другая, более добрая.

– Игорь Петрович, как Вам удалось построить карьеру в Казанском университете?

– Мне никогда никто из родителей не говорил о карьерах. Слово «карьера» у нас было не рабочее, и его нельзя было произносить. Я воспитывался и жил с этой идеей: «только не карьера». Всегда считал, что карьерист – это то, кого поставили на хорошее место, что так нельзя и нужно все зарабатывать своим горбом. Меня всю жизнь выдвигали на первое место, начиная со школы, когда меня хотели сделать председателем дружины, и заканчивая Казанским университетом, где мне предлагали посты. Я всегда говорил: нет, не надо, давайте другого найдем.

Я всю жизнь отказывался от постов, которые хотя бы маленечко выделялись среди общей массы. Когда меня выдвинули на пост проректора по учебной работе КГУ в 1973 году, для меня это было неожиданно. Честно, я хотел отказаться, но мне коллеги объяснили, что от такой должности отказываться нельзя, что из-за отказа могут быть последствия. Я не боялся последствий, просто для меня быть проректором, помогать ректору Михаилу Нужину, было высоким и ответственным делом. Вклад Нужина в развитие Казанского университета можно сравнить лишь с вкладом Николая Лобачевского! Они были не только талантливыми учеными, но и отличными организаторами науки. При них университет достиг новых высот и изменился в лучшую сторону.

Продолжение следует

Подготовил: Владислав Безменов

СПРАВКА

Игорь Петрович Ермолаев – советский и российский историк, заслуженный работник высшей школы РФ, заслуженный профессор Казанского Федерального Университета.