«Как из режиссера его не татарскость изгоняли»: премьера в театре MOÑ «Уроки татарского»

В «Уроках татарского» все происходит в подвале. Это одновременно репетиционный зал и шкаф-пыточная для режиссера. Подвал становится не просто местом действия, а пространством идентичности, где национальная культура одновременно пытается сохраниться и превращается в инструмент давления и пыток для «нетатарского» режиссера, который ставит татарские спектакли на русском языке.

Как в спектакле показали то, как герои хотят сохранить татарскую идентичность и язык, но делают это так, что сами превращают культуру в инструмент насилия, увидела шеф-редактор отдела культуры «Миллиард.Татар» Регина Яфарова.

В спектакле заняты Нурбек Батулла – сын Фэридт, Ильнур Гарифуллин – режиссер Артур Аяков, заслуженные артисты РТ Рустем Гайзуллин - милиционер и Миляуша Шайхутдинова – мама Фэридт.

Подвал, шкаф и связанный режиссер

Сцена устроена предельно конкретно: стол-коробка на колесах, на которой стоит кастрюля и чайный сервиз, на стенах – афиши спектаклей. Фэридт — необычное имя актера в спектакле (его мама объясняет его происхождение своей любовью к Тукаю и Дэрдменду: она взяла первые буквы их фамилий и добавила их в имя сына) танцует и готовит. Он одет в длинную белую рубашку, брюки, носки с цветочком и кроссовки. В какой-то момент в шкафу раздается стук.

Актер открывает дверцу – и обнаруживает там режиссера. Тот связан, его рот закрыт, а сам он прикован цепями.

Абсурд ситуации постепенно становится главным принципом спектакля. Фэридт начинает презентовать спектакли петербургского режиссера Артура Аякова, развешивая афиши на стене. Затем заставляет режиссера повторять свое имя — «Фэридт», подчеркивая: не просто Фэрид, а именно ФэридТ.

Появляется мама в фартуке и татарском калфаке на голове. Она говорит сыну, что гостя нужно напоить чаем. Режиссер при этом по-прежнему остается закованным. Начинается чаепитие.

Фэридт включает радио, и там звучит интервью ведущего с тем самым режиссером, который в этот момент находится в шкафу. Подвал постепенно превращается в пространство идентичности — и одновременно в пространство стагнации для общества и национальной культуры.

Мать начинает хвалить сына и спрашивает, понимает ли ее режиссер, она говорит по-татарски. Режиссер отвечает по-русски: «Не понимаю». Мать произносит: «У тебя нет национального духа». «Очиститься тебе надо», - говорит Фэридт.

Очищение насилием

Далее абсурд становится физическим. Мать под дулом ружья заставляет режиссера раздеться и лечь на ковер.

Его лицо омывают водой. Фэридт начинает играть на кубызе, бегать вокруг завернутого в ковер режиссера.

Так мать с сыном пытаются очистить русскоязычного режиссера от утраты собственной идентичности. Его бьют веником, как в бане, – настолько, что в зале чувствуется запах. На сцене буквально показывают то, как с утратой идентичности, в частности татарского языка, пытаются бороться при помощи насилия.

Вскоре приходит милиционер Фирзэр. Из шкафа снова слышится стук. Режиссер радуется появлению милиционера и думает, что тот его спасет. Но милиционер тоже татарин.

«Он еще не стал с «национальным духом» (милли рух»), - говорит мать.

Мать и сын начинают петь «Туган тел», продолжая изгонять нетатарскость, а режиссер стоит перед ними в трусах.

Этот эпизод оказывается главной болевой точкой татарского общества и всех тех, кто в нем находится. Спектакль через абсурд высмеивает явление, знакомое татарскому обществу, – знаменитый татарский снобизм по отношению к тем, кто пытается говорить на татарском языке. Под насмешку попадают и те, кто только учится и говорит плохо, и те, кто уже выучил язык, но говорит с акцентом, и те, кто вообще не говорит по-татарски, но понимает.

В спектакле это доведено до абсурда: режиссера готовы заковать в наручники, петь ему «Туган тел», выбивать из него «нетатарскость» банным веником, а затем, приковав цепями, включать ему уроки татарского языка на русском.
Так режиссер показывает татарское общество, которое пытается обучить татарскому всех причастных к культуре — и одновременно буквально «выбить» нетатарскость из русскоязычных татар.

Спектакль высмеивает не саму идею сохранения татарского языка, а способ, которым иногда пытаются заставить человека быть «достаточно татарским». То есть объект сатиры — давление внутри сообщества.

Особенно хорошо работает переход от реальных ситуаций к абсурду: человека, который не говорит по-татарски, буквально пытаются «исправить» физическим воздействием. Это показывает, что проблема не только в незнании языка: каким бы ни был уровень владения татарским, человек все равно может оказаться недостаточно «правильным» для окружающих. Герои хотят сохранить татарскую идентичность и язык, но делают это так, что сами превращают культуру в инструмент насилия. Получается парадокс: желание сохранить идентичность → давление → насилие → еще большее отчуждение.

«Шурале»: когда режиссеру приходится быть татарским

После этого режиссера одевают и заставляют провести репетицию «Шурале» Тукая.

Мать читает текст на татарском. Фэридт переводит все режиссеру и одновременно показывает происходящее движениями.

Сам режиссер распределяет роли и все объясняет на русском. Появляется образ курицы (тавык) – персонажа, который пытается разбудить свой народ. Затем режиссера снова закрывают в шкафу и включают ему уроки татарского языка.

Мать Фэридт говорит с ним на татарском, а он отвечает на русском. Он спрашивает, какую колыбельную она пела в спектакле. Оказывается, эту песню ему пели в детстве. У режиссера Артура Аякова случается флэшбек в татарское детство.

Наступает темнота.

Фэридт исполняет танец, издавая звуки усиленного дыхания. Оказывается, это танец - рождение Шурале. Он объясняет режиссеру этот танец как проявление того, что тюркская культура – интуитивная.

И снова – шкаф. И снова – урок татарского. По радио объявляют о 190-летии Тукая и о конкурсе новых режиссерских постановках «Шурале» в честь юбилея автора.

От урока татарского к поиску себя

Из шкафа выходит состарившийся режиссер в маске. Зритель понимает, что проходит много лет. В руках у него кружка и трость. Звучит татарская песня Ильгиза Шайхразиева. И вдруг герои снова репетируют «Шурале», уже на татарском. При этом мать актера переводит происходящее на русский язык. Все наоборот.

Актеры разыгрывают «Шурале». Актеры в какой-то момент запрыгивают в ящик-стол, он закрывается. Режиссер ставит на ящик губадию и на татарском говорит о том, что каждый человек в жизни ищет ответы и находит свой смысл.

Так спектакль, начавшийся с закованного в цепи режиссера в шкафу, постепенно приходит к разговору о гораздо более широком поиске – о корнях, языке, культуре и собственной идентичности.

В «Уроках татарского» попытка вернуть утраченное происходит через абсурд и насилие: режиссера заставляют говорить, слушать, повторять, играть, петь, раздеваться, «очищаться», репетировать на татарском. Его идентичность буквально пытаются восстановить извне.

Но именно поэтому финальный вопрос спектакля оказывается уже не только вопросом о татарскости. В конце из микрофона звучит голос радиоведущего, который говорит о том, что в течение жизни каждый человек задумывается о своей идентичности, корнях и смысле жизни. Для абсурдного спектакля этот вывод звучит слишком логично и слишком подлинно.

Более выразительный вариант

Возникает вполне серьезный вопрос: можно ли заставить человека обрести идентичность и где заканчивается культура как живая часть человека и начинается требование соответствовать представлению о том, каким должен быть «настоящий» носитель этой культуры?