Межуев: «В 1612-м было догосударственное единство – народное и общественное»

«Сейчас, конечно, не время русского национализма»

– День народного единства был официально установлен 22 года назад. Как он звучал тогда и как с тех пор изменился?

– Я бы выделил три стадии постепенного развития этого праздника. Вначале он был наполнен только одним содержанием – антикоммунистическим. Все видели в нем альтернативу 7 ноября, поскольку праздновать годовщину Октябрьской революции было уже как-то не с руки в новом государстве. Мы уже жили при другом политическом строе, но поскольку эмоциональная привязанность к празднику в начале ноября осталась, нашли этот день, который соответствовал всем политическим канонам, – никто ведь не был против суверенитета России.

Затем, вынужден признать, он был наполнен националистическим содержанием. В этот день проходили так называемые русские марши, и это было самое запоминающееся событие этого дня вплоть до последних лет, когда эти марши уже стали предельно неуместны как с точки зрения массовых манифестаций в Москве (марши все-таки были протестными), так и с точки зрения «дружбы народов». Когда идет война и все народы России участвуют в военных действиях с внешним противником, не очень уместно кричать о национальной розни и обидах.

Ясно, что этот национализм, как и любой другой, никуда не денется, но сейчас не эпоха его расцвета, во всяком случае в отношении жителей других республик, входящих в состав России, и жителей России вообще, независимо от их этнической принадлежности.

Поэтому этот праздник стал в некотором смысле «днем дружбы народов», тем более этому пониманию сейчас способствует Год единства народов России. День народного единства стал кульминацией этого Года, если угодно, и все мероприятия, касающиеся этого Года, находят свое точное выражение ближе к этой дате. Речь в этот праздник идет, разумеется, о России и русских, но также о других народах и о том, что всех нас сближает помимо нашей этничности. Это не значит, что нет этнических проблем, ведь есть проблемы миграции, межнациональных столкновений в крупных городах, этноконфессиональных диаспор и много других. Так или иначе они будут существовать, но не случайно люди стали чаще говорить о цивилизованности.

– Напрашивается параллель с Соединенными Штатами, которые принято считать «государством, которое построили мигранты». Спрошу вас как в том числе американиста: каким может быть «обмен опытом» между Россией и США в этом плане?

– Да, параллель есть, но наша история длительнее, чем история США. Государственный праздник 4 июля в США – это своего рода День народного единства, когда американцы отмечают независимость Соединенных провинций от британской монархии. Но, помимо прочего, этот праздник напоминает, что американцами являются все граждане Америки, независимо от своей этнической, религиозной или какой-либо другой принадлежности.

У нас немного другая история, и ко Дню независимости по смыслу ближе 12 июня, который мы отмечаем как День России. Этот праздник принято ругать, потому что никто не оценивает независимость от СССР как что-то ценностно значимое. Однако Москва действительно была захвачена несколько раз, в том числе и с Востока, но с Запада она была захвачена дважды – Наполеоном и поляками. Поэтому освобождение Москвы – сердца России – от внешних захватчиков имеет довольно сильное ценностное основание.

Важно сказать еще об одном важном моменте: в отличие от 1812 года в 1612 году освободить Москву удалось благодаря низовому сплочению. Народное ополчение собиралось на народные деньги в Ярославле, тогда слова «государство» еще не было – это было народное и общественное «догосударственное единство». Это важный элемент нашего национального самосознания, который психологически осознается, но не уверен, что сейчас это будут подчеркивать. Не случайно национализм, который «эксплуатировал» этот день, использовал в «русских маршах» в том числе демократические лозунги. Не думаю, что «низовое сплочение» теперь будет также играть важную роль.

Сейчас будет подчеркиваться дружба и единство всех народов России, и надо сказать, что в этом празднике до последнего момента эта тема была очень приглушена. Формально все эти слова произносились, однако русские националисты сделали этот день своим праздником. Определенные исторические основания для этого были, потому что в 1612 году русские восстали против поляков, это было не многонациональное восстание. Но сейчас, конечно, не время русского национализма.

«Огромная заслуга Шаймиева в том, что в 1994-м он пошел на компромисс»

– Какие у вас впечатления от Татарстана и Казани?

– Впечатления очень хорошие. Я ездил в Татарстан (в этом году, – прим. Т-и) по приглашению университета и семинарии и не видел город раньше. То, что я увидел, произвело на меня гигантское впечатление. Казань создает впечатление европейского города, европейского не по культуре, а по комфорту. При этом в нем ярко выражена «евразийскость»: православие и ислам тут сосуществуют в гармонии. Хотя в Российской империи Казань была преимущественно русским городом, сейчас это город евразийский, в котором русское и татарское находятся в национальном сочетании.

Я спрашивал, есть ли какие-то напряжения между мусульманской и православной общинами, и мне сказали, что ничего подобного нет даже близко. Мне это сказали люди, не склонные к сглаживанию острых углов. Это все даже лучше, чем в Москве, потому что в Москве это напряжение сильное.

Наверное, это в первую очередь мудрость руководства, но и сдержанность обеих общин. Сложилось удивительное равновесие, которое сказывается на качестве города.

– Говоря о православии – 4 ноября отмечается один из двух праздничных дней Казанской иконы Божией Матери. Что этот праздник значит для вас?

– Учитывая то, что я увидел ее сохранившийся список в Казани, а подлинник, судя по всему, был утерян во время революции, это действительно одна из выдающихся святынь России. Наравне с иконами Троицы и Владимирской Божией Матери Казанская икона – это национальный символ, и она делает Казань одним из духовных центров России.

Что-то в этом есть. В 1980-х Казань была символом преступности, но многое осталось в прошлом, и покровительство Казанской Божией Матери, мне кажется, благотворно сказывается на этом городе.

– Что вы можете сказать о вкладе Минтимера Шаймиева в единство народов и российскую политику?

– Я слышал о нем очень хорошие отзывы, в том числе от представителей православной общины. Он удержал в определенный момент свою республику и, безусловно, оказался одним из столпов новой российской государственности. Были острые споры, каким будет договор между республикой и центром, но при всей сложности ситуации национальный мир восторжествовал.

Состояние Казани сейчас – это в известной степени и его заслуга. Период Шаймиева я [в ней] не застал, но думаю, что нынешнее благополучие города вытекает из периода его президентства, который был непростым для Татарстана, а для Казани в особенности.

– Вы упомянули договор России и Татарстана 1994 года. Можете дать оценку этому документу и тому, какой была Россия в то время?

– Россия находилась в тяжелом состоянии, безусловно. Это был год окончательного разочарования во власти. Люди даже не сразу осознали, что живут в стране, в которой власть утратила поддержку населения. Ранее казалось, что харизма Бориса Николаевича Ельцина действует таким образом, что люди проголосуют за всё, что бы он ни сказал. Но вдруг мы получаем совершенно другую ситуацию – после поражения фракции «Выбор России» на выборах в Государственную Думу в декабре 1993 года стало известно, что рейтинг Ельцина падает, причем стремительно. Уже к марту 1994 года стали говорить о других, более перспективных кандидатах в президенты: Зюганове, Явлинском и прочих. А на протяжении всего 1994 года давала о себе так или иначе знать мятежная Чечня. То, что Татарстан пошел на подписание договора именно в этом году, при всем последующем недовольстве этим договором всех российских патриотов, подчеркивало, что так мы не получим еще одного мятежного очага в ситуации ослабления центральной власти.

В 1994 году рейтинг Ельцина упал до минимума, но государство не ослабло так, как при Михаиле Сергеевиче Горбачеве в момент утраты его популярности. У этого много причин, но одна из них, вероятно, – разумная политика руководства Татарстана. Государство могло и рухнуть. До этого всё держалось на личном популизме и рейтинге одного лица. Когда рейтинг рухнул, стало ясно, что Ельцин неизбираем без электоральных манипуляций. И тогда все могло бы быть по-другому – гораздо хуже. И огромная заслуга Шаймиева в том, что он в этот момент пошел на компромисс.

«Солженицын понимал, что Россия не выдержит империи, но ей, тем не менее, нужно сохранить единство славянских республик»

– В своих статьях вы описываете Александра Солженицына как Одиссея русского патриотизма, дословно – он у вас плывет «между Сциллой и Харибдой патриотизма». Как вы относитесь к мифам о нем и что думаете о ситуации вокруг памятника во Владивостоке?

– Жизнь советского диссидента – это постоянная борьба и постоянный поиск компромиссов. Все обвинения в том, что Солженицын был не «герой без страха и упрека», который не с теми сотрудничал, что-то не так сделал или сказал, пусты и беспочвенны, и люди, которые знают ситуацию, это понимают. Он, конечно, шел на компромиссы и определенные уступки по отношению и к власти, и к Западу, и к либералам, и к почвенникам, но я убежден, что он был действительно очень искренний человек, прошедший и преодолевший очень страшную эпоху и оказавшийся способным найти рецепт выживания, причем нравственного выживания, практически в невозможных условиях. Не все его тогдашние рецепты кажутся мне разумными, но у него была очень здоровая интуиция – он был как бы барометр национального здоровья.

Солженицын понимал, что Россия не выдержит империи, но ей, тем не менее, нужно сохранить единство славянских республик, равно как и единство всех народов России. Он не знал, как это сделать, и таких рецептов у него не было, но у него была поразительно здоровая позиция, исходящая из понимания того, что прежний строй несостоятелен, но и нельзя во всем винить только русский народ, тогда как бесконечные интеллигентские жалобы на жизнь скрывают то, что интеллигенция сама виновата во многом, что происходило во время революции; Российская империя была также далеко не совершенна и до и после Петра, а желание поприсутствовать в Европе в качестве независимого игрока в конечном счете предопределило катастрофу; можно было поискать путь более уединенный и менее провоцирующий внутренние конфликты – у Солженицына масса очень правильных интуиций, которые иногда были выражены в не очень совершенной форме и иногда без понимания методов, как все это можно сделать.

Я к Солженицыну отношусь очень хорошо, хотя и понимаю, что это очень сложный человек с огромным количеством ошибок – и политических, и моральных, как у всех нормальных людей. Это человек, к которому надо относиться серьезно, требовательно, он не был политически безгрешен. Но он нес элемент здорового нравственного начала, хотя, как это часто бывает у политиков, был склонен к некоторому упрощению.

Например, в отношении к социализму. Его любовь к книге Игоря Шафаревича о социализме («Социализм как явление мировой истории», – прим. Т-и) и вера в то, что социализм – это «влечение к смерти», – это, конечно, было заблуждением. Но он чувствовал уязвимость России, связанную с неизжитой имперскостью, и понимал, что выходом может стать создание какого-то объединения, не включающего территории, которые Россия просто не потянет, но, несомненно, включающего то, что ей принадлежит по праву и является ее частью. Как этого добиться и каким путем идти – этого он, к сожалению, не знал.

Он правильно задавался вопросом, как Украина могла отделиться от СССР с многомиллионным русским населением. Но чтобы ответить на него, ему нужно было поддержать СССР с Горбачевым, а он этого сделать то ли не мог, то ли не хотел. Отчасти это было недоверие к коммунистам, отчасти это было недоверие к Горбачеву, отчасти это была вера в то, что Россия без СССР каким-то особым образом притянет к себе другие славянские республики. И это, как мы видим, оказалось наивностью. Он не знал выхода, и он был такой не один.

Что касается чудовищной истории с памятником, то я к ней отношусь плохо. И плохо отношусь к реабилитации Сталина. Официально, слава Богу, реабилитации нет, но два хороших режиссера (Владимир Бортко и Карен Шахназаров, – прим. Т-и) одновременно снимают фильм о Сталине, а коммунисты явно готовы принять решение о возвращении Волгограду названия Сталинград – все понимают, что дело не в Сталинградской битве, а в имени самого вождя. Возникает вопрос, как при этом относиться к большому террору. Странно, что никто еще не произносит сакраментальной фразы «лес рубят, щепки летят», но что-то такое крутится в воздухе и просится на язык. Поэтому к Солженицыну, ко всем его исканиям, прозрениям и даже заблуждениям я отношусь хорошо.

«Отношение Европы к Украине такое же, как к России, только хуже»

– Судя по вашим текстам, вы большой и давний поклонник Аркадия и Бориса Стругацких, книги которых сегодня переживают новую волну популярности. Как последнее можно объяснить?

– Безусловно, Стругацкие открыли некую реальность. Я не могу сказать, что мне нравится то, как они осмыслили свое открытие, что я этически одобряю их конечные выводы, но у меня не вызывает сомнения актуальность поднятой ими темы воздействия одной цивилизации на другую, предсказание ими проблемы трансгуманизма и отношения к существам, высших по отношению к нам, – эти проблемы, особенно в связи с прогрессом искусственного интеллекта, уже не кажутся чем-то фантастическим, они вполне реальны.

Как ни странно, с этим оказывается связан и другой вопрос. Многие в нашем мире испытывают сильнейшую ностальгию по феодализму. Мир Арканара, который изображен в повести «Трудно быть богом», уже не кажется простой отсылкой к Средневековью, и возникает ощущение, что технофеодализм, или неофеодализм, становится реалией наших дней, точнее предвестием ближайшего будущего.

Проблемы, поднятые Стругацкими, действительно оказываются актуальными и созвучными современности. Их видение требует более серьезного осмысления. Мне самому непонятно, на чем основаны их прогностические способности: научные исследования, западная фантастика, гениальная творческая интуиция, – сказать однозначно трудно. Но ни один футуролог не сделал так много для понимания будущего, ставшего для нас настоящим, как братья Стругацкие.

На этом и основана их нынешняя востребованность, и обращение к Стругацким художественно оправдано. Могут быть тысячи претензий к обоим сериалам, «Полдень» и «Трудно быть богом», но они вполне смотрибельны. Это не Тарковский и даже не Сокуров, но эти сериалы требуют размышления, они способствуют поиску ответов. Я считаю, что это большая удача нашего кинематографа, в отличие от «Обитаемого острова», о котором можно сказать, увы, «первый блин был комом». Но что-то интересное было и в том фильме.

– Как вы относитесь к новому витку переговорного процесса между Россией и Украиной?

– Я отношусь к этому с надеждой. С надеждой, что он приведет к положительному итогу. Гуманитарное перемирие в Алешках создает впечатление, что стороны все-таки понимают необходимость деэскалации, но пока это перемирие – единственный ее пример.

Я уверен, что Европа и НАТО Украину к себе не пустят и ничего, кроме злобы по отношению к предавшей ее Европе, у украинцев не останется.

Отношение Европы к Украине такое же, как к России, только хуже. Перспектива вхождения России в Европу фантастическая, а перспектива вхождения Украины очень реальная, и именно она Европу страшно пугает: экономически, демографически, политически, культурно – на это есть тысячи причин. Никто эту страну в Европе видеть не хочет, и восстановление Украины после всего станет нашим делом. Антирусский национализм рано или поздно уйдет, наступит понимание, что только в семье славянских народов эта страна может выжить и политически, и экономически. Но чтобы эта мысль пришла в голову, должен наступить мир.

Чем раньше он наступит, тем быстрее начнется процесс восточнославянского воссоединения.

Борис Вадимович Межуев – политолог, доцент философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, кандидат философских наук.

Окончил философский факультет МГУ. В 1997 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Отечественные истоки философии Вл. Соловьева».

В 1998–1999 гг. проходил стажировку в университете Texas A&M (США).
В 1993–2001 гг. был научным редактором журнала «Полис».
В 2001–2004 гг. – редактор сайта «Русский Архипелаг».
В 2005–2007 гг. работал главным редактором «Агентства политических новостей».
В 2008–2010 гг. являлся шеф-редактором «Русского журнала».
В 2013–2016 гг. – заместитель главного редактора газеты «Известия».

Работает на кафедре истории русской философии с 1998 года, в должности доцента – с 2003 года. C 2002 года – заместитель главного редактора журнала «Космополис». С 2011 года – соредактор интернет-портала Terra America. С 2014 года – член редакционной коллегии интернет-портала «Русская Истина», входит в состав редколлегии журнала «Тетради по консерватизму».

Автор: Жамиль Салимгареев
Источник материала: tatar-inform.ru