Тавиль Хазиахметов: институтские годы, приключения художника в Средней Азии и Афганистане

Жизнь в Казани тогда была настоящим квестом по выживанию

Тавиль Хазиахметов прошел уникальную судьбу, родившись в деревне Юсуп-Алан в Сабинском районе. История такова, что его родители Шамсанур и Ганиятулла родились в другой деревне. Его бабушка была родом из деревни Мартыново, а дедушка родился в деревне Теньки, в последующем они переехали в Юсуп-Алан, где папа и родился. Издревле Теньки была деревней ювелиров, эта традиция перешла и в Юсуп-Алан. Там работали профессионалы, которые занимались исключительно только ювелирным искусством. Притом дедушкина деревня Теньки и бабушкина деревня Мартыново враждовали друг с другом, и такая вражда существовала между многими деревнями в разных районах Татарстана: были жесткие бои, чужих людей вообще не пускали, особенно среди мужчин. Но каким-то чудом два человека из двух разных миров поженились и переехали в Юсуп-Алан.

До рождения папы (Тавиля Хазиахметова) у бабушки с дедушкой был первенец, который трагически умер. Дедушка занимался стройкой, все свои дома он строил сам даже в Казани, всего за свою жизнь он построил 11 домов. Так вот, первенец (предшественник папы) погиб во время одной стройки. Папа был вторым ребенком и его тоже назвали Тавиль, но на этот раз судьба оказалась благосклонна.

Говоря о биографии отца, очень важно сказать и о прадедах. У нас в семейном архиве даже сохранилась фотография дедушки – молодого Ганиятуллы бабая в Казани. Он где только он не работал: и приказчиком, и на стройках, и продавцом, потому что жизнь была крайне сложной и приходилось просто изворачиваться. Сохранились портреты, сделанные папой: портрет Хаджиахмед бабая (отца Ганиятуллы бабая, моего прадеда), который был сделан уже в его преклонном возрасте, когда они переезжают в город. У него был настолько жесткий характер, что он был настоящим батыром, а на Сабантуях ему не было равных.

«Ночью под окнами дежурил милиционер, который старался поймать звук ювелирного молотка во время чеканки»

Отец вспоминал как уже в Казани один из его братьев Ильдус абый, который пришел из армии, начал бахвалиться перед ним своими мускулами, которые он накачал в армии. И тут прадед взял его за пояс и грохнул на пол – такой у него был бескомпромиссный характер. В чем-то, наверное, его жесткость передалась и папе, потому что в достижении своих целей он явно что-то унаследовал.

У папы сохранился набросок углем, на котором папа в 50-60-е годы зарисовал уникальный дом прадеда, в котором они жили то ли в Юсуп-Алан, то ли в Теньках. Я сам часто был в Сабинском районе, поэтому точно могу сказать, что на набросках отца хорошо передан характер рельефа этой местности: холмы, речка, которая прорезала эти холмы и образовывала обрывы. Это такое очень колоритное место.

Жизнь в Казани была испытанием. Это был просто какой-то квест по выживанию, потому что дед не мог заниматься ювелирным искусством из-за запрета на работу с золотом и серебром. Дедушка постоянно переезжал с места на место, каждый раз поднимая дома своими руками, ставил срубы. Уже последний дом на улице Максимова он построил из кирпича вместе с сыновьями. Сыновей в семье было много, было также две дочери.

Притом, где бы ни жил дедушка, милиция постоянно вела за ним наблюдение – ночью под окнами дежурил милиционер, который старался поймать звук ювелирного молотка во время чеканки. Поэтому, по воспоминаниям папы, Ганиятулла бабай устраивал дома таким образом, что, зайдя в дом, невозможно было обнаружить мастерскую – это была такая потайная хитро устроенная комната, и это выручало. Но в итоге со слежкой случился конфуз, потому что милиционер уснул ночью под окном, и его избила возвращающаяся из клуба молодежь. На следующий день деда затаскали в милицию, замучили, но когда выяснили его непричастность, то отпустили.

«Если бы в детстве у меня была эта бумага, я бы на ней пустого места не оставил»

Семья жила в частном секторе, они были вынуждены много работать, держали коров, и каждое утро Тавиль Хазиахметов шел продавать молоко. Папа часто вспоминал, что когда они подходили к городу они подходили постоянно выкрикивали «Кому молока! Кому молока!» - это он запомнил на всю жизнь. Притом они были босоногими из-за маленького возраста, а особенно холодно было осенью. И, чтобы сильно не замерзнуть, они грели ноги в лепешках, оставшихся после стада, прошедшего по улицам частного сектора.

То есть он вырос в таких условиях, в которых, собственно говоря, искусством-то некогда было заниматься. С детства стремление к искусству у него проявляло себя в том, что он рисовал везде, где только можно было. Когда я был маленький и рисовал, на бумаге оставались какие-то клочки пустого места, лист не заполнялся полностью, и я его выбрасывал как мусор. Папа как-то ко мне подошел, вынул из мусорного ведра этот лист бумаги и сказал: «Если бы в детстве у меня была эта бумага, я бы на ней пустого места не оставил». Он рисовал повсюду: его зарисовки были сделаны всегда на какой-то крафтовой оберточной бумаге, на картонке.

Он вспоминал, что на праздники, особенно первомайские, любимым занятием было идти на Первомай и собирать фанерных голубей, которые выбрасывались в огромных количествах. Этих фанерных птиц они прибивали потом к воротам.

Интересные были взаимоотношения тогда между соседями. И вообще взаимоотношения отца и сына, Ганиятуллы и Тавиля, они проявлялись в таких очень интересных фрагментах жизни. Папа вспоминал, что у них на улице был один парень, который был старше, сильнее, и всех терроризировал на этой улице. И папа вспоминал такую историю: когда дед занимался уборкой двора, по улице бежал папа, а за ним этот хулиган. Дед увидел эту картину, и когда папа забежал в свой двор, а за ним залетел его преследователь, дед захлопнул ворота и побил хулигана метлой. Всю жизнь папа вспоминал этот случай: тот паренек-мишарин бежал по двору и, пытаясь избежать порки, истерически кричал «Гиният абый! Гиният абый!»

«У него было безкомпромиссное отношение к профессионализму – он терпеть не мог дилетантизма и любительщины»

После школы папа пытается поступить в училище. Его выбор уже был определен – его интересовало искусство. Хотя дед настаивал на том, чтобы папа занялся чем-то более «серьезным», то есть, поступил в какое-то реальное училище или выбрал себе профессию более трудовую. Тавиль с первого раза в училище не поступил, конечно, потому что подготовки тогда еще не было. Год он ходил в третью школу на подготовительные курсы, и после этого великолепно поступил в училище. Его первый год в училище интересен тем, что есть ряд сохранившихся его первых работ. Также в училище ему повезло с тем, что там был прекрасный педагогический коллектив, большинство из которых были репатриантами – то есть они вернулись в Россию из Шанхая. И он как раз попал к ним. Это была потрясающая школа, потому что она позволила ему потом просто блестяще поступить в институт.

С этого периода сохранилось несколько работ отца. Например, «Портрет девочки», много автопортретов, этюды, портреты школьников, портрет его матери Шамсинур, которая тоже много ему позировала. Что примечательно в работах папы, так это безкомпромиссное отношение к профессионализму – он терпеть не мог дилетантизма и любительщины. Для него форма и школа была базовым критерием, вплоть до самых его зрелых лет.

Сохранился еще акварельный этюд с «Гөргөри бабай» – это был сосед папы по улице, такой дедушка крещенный татарин. На этой работе видно очень колоритный типаж, видно, насколько остро он подмечал характер и передавал образ, то есть схватывал самые типичные черты. Вообще портреты – это один из очень сильных его жанров.

Слабых рисунков у него не было

По этим работам можно видеть уже, насколько крепкая была школа владения композицией, владения рисунком в училище. Никакого слабого рисунка мы здесь не увидим.

Сохранилось также несколько подготовительных работ Тавиля Хазиахметова, несколько этюдов к дипломной работе, которая называлась «Работы в поле. Сенокос». Сам эскиз к диплому был передан в одну из республик Поволжья. Он был настолько уникально и качественно сделан, что его в рамках обмена между работами передали в другую республику.

На наброске 1959-го года можно увидеть технику, она живописного плана, очень живая. Это, видимо, первый курс или время поступления. Чудом сохранившаяся работа на такой плохой бумаге.

Вообще институтский период был очень ярким и насыщенным событиями, потому что папа учился у уникальных педагогов: например, Пахомов Алексей Федорович, знаменитый советский художник и автор детских книг, также он учился у Рудакова, знаменитого художника, который иллюстрировал и французскую классику. Примерно в одно время с папой в институте учились уникальные художники – тот же Михаил Соломонович Майофис, вообще гениальный художник и иллюстратор. Насколько я помню, он был младше на год. Сейчас он живет в Америке.

На одном курсе с папой учился Михаил Михайлович Герасимов, тоже знаменитый художник, график и живописец, который после окончания института был направлен в Италию на стажировку. Они были друзьями просто не разлей вода.

В период поступления, папа ездит в институт и блестяще сдает экзамены, после чего возвращается в Казань. Раньше была такая практика: учеба начиналась в октябре, а по месту проживания абитуриента присылали справку о том, что «такой-то действительно зачислен на первый курс, и мы приглашаем вас на к началу учебного года». И папе эта справка почему-то не пришла. А время-то идет, уже октябрь начался, а из института ни слуху, ни духу. Дед уже начал сомневаться, действительно ли сын сдал экзамены. Вообще у Ганиятуллы бабая всегда было такое недоверие и желание проверить отца. Даже во время обучения в институте дед проверял знания отца. Во время войны он работал на авиационном заводе в Казани, и у одного из коллег-чертежников он спросил: «Скажи мне какой-то хитрый вопрос, который я могу задать сыну, чтобы проверить, он вообще учится там или не учится». Тот посоветовал спросить – «что такое перспектива». Но папа ему все касательно перспективы запросто разложил, тогда для деда это было действительно откровение. Он наконец поверил, что сын не просто пропадает в Ленинграде, а чему-то учится и что-то.

«Талант всегда найдет в себе дорогу»

Возвращаясь к вступительным экзаменам: у работ Тавиля Хазиахметова был такой уровень, что студенты, которые уже учились в институте и присутствовали на этих учебных просмотрах, не могли понять, откуда у него такая база и такая школа. А все потому, что акварелью даже в институте редко у кого так получалось.

Когда папе не пришла справка о поступлении, он поехал в институт и выяснил, что его отчислили. То есть на его место просто взяли другого человека. Наверное, решили, что какой-то юноша из глухой деревни, из какой-то Казани, может быть, ничего и не скажет, не поедет разбираться. Но он, практически за пару месяцев поднимает настоящий ураган по всем фронтам, и это многое говорит о его характере. Ему даже удается записаться на прием к Екатерине Алексеевне Фурцевой, а она в 1958-е годы была секретарем ЦК КПСС, в 1960-м году ее назначают уже министром культуры. Он добивается приема у Фурцевой и добивается справедливости. Выяснилось, что комендант общежития, в котором он жил во время экзаменов, написал заявление в ректорат о плохом поведении и дебоширстве со стороны абитуриента с предложением его отчислить. Хотя более аккуратного человека, чем отец, который просто жаждал поступить в институт, и быть не могло.

За два месяца отец добивается восстановления в институт, а этого коменданта смещают. Буквально за полтора месяца Тавиль догоняет программу и отлично заканчивает первое полугодие, закрывает сессию. Это опять-таки многое говорит о человеке. И любимой фразой отца, которую он множество раз мне повторял была фраза «Талант всегда найдет в себе дорогу». Мне же всегда казалось, что для этого нужно быть «Талантом», то есть, еще не факт, талант ли ты вообще, потому что ты еще ничего не умеешь. Но вот это была у него любимая фраза.

В институте из его воспоминаний особенно запомнилась его дружба с Михаилом Михайловичем Герасимовым, они были просто неразлучны.

Маслом отец владел великолепно, но технику акварели любил особенно. В его работах всегда очень выразительная композиция, всегда очень выразительное состояние природы. Меня всегда восхищали его монументальные композиционные решения. Меня он тоже всегда учил: то, что ты делаешь, должно быть пятном – это такой профессиональный термин. И если посмотреть на его работы, это везде «пятно», то есть композиционный центр, который сразу видно. На картине не должно быть путаницы или смешивания силуэтов, которые мешают восприятию, то есть даже на расстоянии эта ценность должна сохраняться. Это видно во всех его работах, даже в этюдах.

«Все, за что брался папа, ему давалось слету»

Следующим большим шагом в профессию художника является выбор специализации. На третьем курсе института перед каждым студентом встает выбор мастерской: или студент идет в станковую графику, или в книжную. Папа выбрал второе и учился у больших профессионалов этого направления. Например, его учителем был Константин Иванович Рудаков, знаменитый своими литографиями, некоторые из которых даже были подарены отцу, и он сохранял их в память о годах учебы. Особенно характерны его иллюстрации к Наташе Ростовой, к русской классике, к произведениям Толстого.

В институте все, как правило, проходят практику: проходится офорт, литография, ксилография. И вот как раз работы в этих жанрах были подарены отцу Рудаковым. Работы в технике офорт – вид гравюры на металле, у папы получались очень удачно. Несмотря на то, что это быстрый набросок, ошибка в котором просто недопустима. У меня вообще всегда было ощущение, что все, за что брался папа, ему давалось слету. Что бы он ни делал, у него выглядело очень профессионально. Все его работы всегда получались очень законченными. И особенное мастерство офортистов заключается в том, чтобы правильно определить время травления, когда на загрунтованной доске иглой выцарапывается рисунок и опускается в кислоту – так создается глубина рисунка, потому что перетравить рисунок потом уже невозможно, рисунки начинают сливаться друг с другом.

Художественная практика в Средней Азии и Афганистане

Практику они проходили на первых курсах в Пушкинских горах, и она проходила каждый год. Галопом по Европам. И на практику они всегда ездили вместе с Михаилом Михайловичем Герасимовым. Одна из запоминающихся практик, которую Тавиль Хазиахметов потом вспоминал всю свою жизнь, проходила в Средней Азии. Их маршрут проходил через Узбекистан, потом они заехали в Таджикистан и отправились на Плато Ганджи Помир, потому что их настолько это все заинтересовало. В пути они делали этюды, рисунки, пристали к одной театральной труппе, у которой был грузовик с декорациями, они ездили по каким-то военным частям и устраивали там представления.  Тавиль Хазиахметов и Михаил Герасимов проехали весь маршрут вместе с труппой, которая их спрятала в кузове, хотя у самих артистов были реальные на это разрешения. Вместе с ними они проехали все эти посты, и оказались чуть ли не на границе с Афганистаном.

В один момент артисты уехали, а двое несчастных студентов остались. И когда они решили возвращаться, на одном из постов их остановили и стали принуждать признаться в нарушении государственной границы. При том, это было очень в жесткой форме.

Отец потом описывал, что они сидели в одной комнате с каким-то майором, дядей Мишей, и им угрожали тюрьмой, в случае, если они откажутся подписать признание. И Михаил уже тянулся подписать этот документ, потому что был очень мягким человеком, но отец останавливал его. В итоге они ни в чем не признались, ни на какие провокации не поддались.

В итоге практика молодых художников затянулась практически на все лето, потому что их заставили оформить почти всю военную часть – рисовать плакаты, агитацию, портреты и т.д. После этого их отпустили, но пока они не выехали из Афганистана, им пришлось так оформить несколько военных частей.

По возвращении в институт, их встретили овациями, потому что рассказы об этом приключении шокировали весь факультет. Из той практики сохранилось всего несколько работ: «Узбекистан» и «Пушкинские березы».

Есть разница в том, как подвязываются татарские и русские лапти

Дипломная работа папы в институте была связана конечно же с гравюрой – это был «Ибрагимов. Наши дни», революционная тематика. Для этого он прошел большой подготовительный материал, все лето зарисовывал костюмы, образы, собирал материалы в ленинской библиотеке, было сделано очень много набросков. При том он все это знал и застал татарскую деревню, знал даже то, как надеваются и подвязываются лапти, потому что есть разница в том, как подвязываются татарские и русские лапти – сейчас художники этого не знают.

Сейчас в этом вопросе есть некая стандартизация, потому что на поисковой запрос «лапти» выдается десяток наиболее часто используемых картинок, где все они завязаны крест-накрест. Дипломная гравюра была выполнена на дереве, в ней также узнается композиционное пятно Тавиля Хазиахметова. И оценку работа получила отличную.

Сейчас есть такая поговорка: «Институт – отсрочка от безработицы». На самом деле сейчас выпускникам, которые занимаются книжной графикой, очень трудно найти работу, чтобы стабильно заниматься любимым делом – оформлять книги. Нужно искать разные издательства, за рубежом, вторичные издательства, потому что в городе заказов в таком количестве быть не может. А в те времена список книг, которые нуждаются в иллюстрировании, был просто огромным. Главное только уметь что-то делать. И папа всю свою жизнь занимался оформлением книг, он имел опыт и делал уникальные вещи.

Художник должен был быть ходячей энциклопедией

По возвращении в Казань, Тавиль Хазиахметов идет в Союз художников. Там ему особенно дискомфортным показалось то, что ему предложили уехать в Киров, искать работу там. В Таткнигиздате тоже выяснилось, что все заказы распределены, есть свой круг авторов, и пробиться молодому художнику очень сложно.

Тогда он отправился в издательство газеты «Яшь ленинчы» и за мизерную зарплату устроился редакционным художником. Работа там была относительная, потому что для газет и журналов иллюстрации делались в крайне небольшом количестве, и оформления как такового не было. Это напоминает историю Уолта Диснея. Также начал и молодой художник Тавиль Хазиахметов, который потом стал сотрудничать с журналом «Ялкын», с иллюстрациями которого была связана вся его жизнь. Предпоследняя страница этого журнала всегда выполнялась им – это были сказки, каждый выпуск они были разные: якутские сказки, чукотские сказки, немецкие сказки и т.д. Их было сотни, и, наверняка, более старшее поколение их хорошо помнит и даже собирало.

Художник в то время должен был быть ходячей энциклопедией, потому что найти какую-то информацию быстро было нельзя. Поэтому папа всегда очень много читал, у нас дома было много различных энциклопедий. Поэтому у папы всегда было сотни книг, мы постоянно ходили по книжным магазинам покупали книги, и они на полках у нас дома книги стояли сотнями, я рос, рассматривая их. У нас было огромное множество энциклопедий, каждый том которых был посвящен разным странам, разным народам. Для отца это было материалом, потому в Ленинской библиотеке их было не найти, это очень специфичная тема. Поэтому энциклопедичность и собирательство были неотъемлемой и даже вынужденной частью его жизни и карьеры.

Он много наблюдал, делал зарисовки, то есть его руки постоянно работали, глаз должен был постоянно работать. И все эти вещи он всегда использовал уже в иллюстрациях и в своих книгах. Все шло в дело. Он буквально сидел и выискивал нужный ракурс, нужный портрет и так далее. И даже меня папа заставлял постоянно делать наброски все мое детство. Это была одна из его черт.

Портрет Кул Гали помог побывать в Турции

Когда в республике проходили какие-то события или мероприятия, к папе всегда обращались с просьбой выполнить плакаты к Сабантую или к дням Каракалпакстана. Его вызывали в министерство, как правило, я шел вместе с ним, и у заместителя министра культуры мы сидели и обсуждали: как это должно выглядеть, что должно быть изображено и т.д.

Среди его плакатных работ очень примечательна работа к 100-летию Тукая – это известная гравюра Тукая, выполненная отцом на дереве. Тогда как раз в этом здании открывался музей, но, поскольку здание нужно изобразить точно, и фотографии нужного ракурса не было, мы с папой ходили на эту улицу и зарисовывали это здание во всех подробностях. Уже потом папа нарисовал его гуашью во всех деталях. Просто на то, чтобы найти материал, был потрачен целый день. Увлечение отца гравюрами плавно перешло в плакатную графику.

В 1980-е годы в Казани проходили уникальные события – мероприятия, связанные с Кул Гали и «Кыйссаи Юсуф» («Сказания о Юсуфе»). Для папы это была особая тема, потому что тогда он создал портрет Кул Гали, и его признали иконографическим, то есть он стал основным. Этим папа всегда гордился, что его портрет занял одно из главных мест в иерархии. Здесь нужно сказать, что у Баки Урманче Кул Гали в бюсте был сделан раньше, и преемственность образов отец тоже старался сохранить – на портрете Кул Гали был изображен в таком же головном уборе.

Я очень хорошо помню, что папа сказал, что Баки ага обиделся, сказал, что его головной убор просто украли, хотя он ему объяснял, что образ у разных художников все-таки должен быть похож.

И когда создавался скульптурный портрет фигуры Кул Гали в Парке Тысячелетия, опирались на этот же образ, стараясь сохранить преемственность, сложившуюся годами. Станковые листы отца отличаются от иллюстраций, сделанных для самой книги «Кыйссаи Юсуф». То есть можно увидеть разницу между сделанными ранее станковыми листами и разворотами со сценками из жизни Юсуфа. Эскизы к станковым произведениям были сделаны намного раньше самих иллюстраций, поэтому по ним даже можно увидеть отличие результата и первоначального варианта, увидеть, какой большой путь прошел художник в поиске образов и композиционного решения.

Когда он работал над листами Кул Гали, папе удается достать путевку в Турцию. В то время туда просто так никто не ездил – это был 1976 год. За рубеж выезжали в основном, конечно, чиновники, их родственники и так далее. Папу сразу вызывают на очную ставку в тамбур оперного театра два сотрудника в штатском.

Понятно, что он точно не должен был туда ехать, потому что он непонятно кто и его невозможно проконтролировать. Они начали уговаривать отца и выяснять, для чего ему в Турцию-то захотелось. Папа объяснил, что он художник и работает над серией работ, что восточная тема для него важна, материала мало. А они ему в свою очередь советуют ехать в Среднюю Азию – там и Восток, и все изразцы. А папа как-то умудрился сказать, что важна стилистика именно того региона, без него никак нельзя нарисовать. В итоге он, конечно, поехал, привез массу впечатлений – для него это было такое познание мира, очень яркое событие.

В своих работах в театре он использовал зарисовки из экспедиций с Миркасымом Усмановым

Отдельная тема – это работа в театре кукол и персонажи, которые были созданы там. Этот период я очень хорошо помню, потому что я тогда был маленьким. Отец работал в подвале, собственноручно лепил из папье-маше, создавал каждого персонажа из пластилина.

Стоит обратить внимание на архетипичность этих персонажей, на то, насколько они вообще подходят специфике театра, обладают уникальностью в образах. Фон, который использовался в постановках – это материал отца, собранный в разных регионах нашей страны, в татарских деревнях Перми и др.

Следующий момент, который хочется отметить – это филармония и театр. Это отдельный пласт работ Тавиля Хазиахметова: Конкаев, Батырша, Пугачевские восстания, постановка по Нурихану Фаттаху «Сызгыра торган уклар», такая булгарская тема.

Были созданы десятки костюмов разных персонажей, разных сословий. Для этого нужно было знать, как одевались в русской армии, как выглядела Екатерина, хорошо разбираться в булгарской тематике. Например, шаманов отец зарисовал в Туве и Хакасии во время экспедиции, в которую он ездил с Миркасымом Усмановым, знаменитым ученым и исследователем. Вместе они проехали весь Алтай, собрали огромное количество информации. Папа ездил как художник экспедиционной группы.