«С IX по XVI век в России сложилась система, и мы копируем ее сейчас: власть сама по себе, люди сами по себе»

«В промежутке примерно с IX по XVI век сложилась система, и в чем-то мы копируем ее сейчас: власть сама по себе, люди сами по себе»

Это продолжается примерно с VIII–X веков (время переселения на Великорусскую равнину) до XVI–XVII веков — около 600 лет. Власть живет сама по себе, люди сами по себе. Города — это буквально 2–3% населения восточноевропейской равнины. Люди до XVI–XVIII веков живут без власти. Максимум контакта — раз-два в год приехать на торжище, обменять пушнину или продукты натурального хозяйства (воск) на железные предметы и соль. Приехал, выменял подковы, ножи, серпы, отдал белку и куницу — и уехал. В следующий год живешь сам по себе.

Викингов мало, добраться до тебя почти никто не может. Из летописи мы знаем о походах дружин на непокорные народы, но это походы не в лес по одиночным хозяйствам, а по городищам. Система устроена так: огромный город (Новгород, Киев, Булгар), дальше города второго значения (как в СССР — союзного, республиканского, областного, районного значения). Дружина может добраться до городков, но до всех людей никогда не дойдет.

Надо погружаться в контекст эпохи. Закрыть глаза и представить XI век. Что представляла из себя жизнь? Никаких дорог не было — у нас и сейчас проблема с дорогами, а в XI веке никто не стал бы рубить просеку на 500–600 километров. Главные пути — река. Дорога могла быть от города к монастырю — 10–20 километров. Летом — лодка, зимой по льду. От реки можно пройти максимум несколько сот метров, потому что дальше — непролазные девственные леса, бурелом, ручьи, болота, топи. Конь или дружинник через них не пройдёт. Контролировать можно только реку. Высадиться, наложить дань на городище у реки, наказать кого-то, обменять что-то — и дальше начинается территория вольницы, где люди живут сами по себе.

Основу переселения дал климатический оптимум, он же отрубил эту вольготную жизнь. Еще один климатический фактор — Малый ледниковый период, начавшийся с конца XV века и достигший апогея в XVI, XVII и XVIII веках. Но мы еще до этого дойдем. В промежутке примерно с IX по XVI век сложилась система, и в чем-то мы копируем ее сейчас. Это наши собственные институты, не западноевропейские, которые якобы можно пересадить на нашу почву для богатых всходов. Нет, эти институты сложились тогда: власть сама по себе, люди сами по себе. Власть контролирует экспортные потоки и торговые фактории. Сейчас в нашем приближении это Москва, Петербург, Казань, города-миллионники. Дальше контроль спускается все ниже и ниже, его все меньше. Это объективный процесс, не из-за того, что кто-то нерадивый сделал не так или закон не тот написал, а исторически так сложилось, что власть физически не могла контролировать всю эту тяжелую территорию.

Теперь коснемся быта — что заставило людей прийти. Есть много мифов о тяжелом труде в первой половине нашей истории. Я разделю ее на две половины: от климатического оптимума до Малого ледникового периода и второй период — централизация, появление государства в нашем понимании с XVI–XVII веков. Но пока говорим о первой половине.

Территория тяжелая, но здесь, опять же, нет природных ископаемых. Сейчас сложно уложить в голове, но это территория чрезвычайной бедности по природным ископаемым — сложно найти такую бедную территорию в мире. Зато здесь были меха, пушнина и довольно неплохой по тем меркам урожай зерновых, несмотря на бедные дерново-подзолистые, торфянистые и глеевые почвы. Много известно о подсечно-огневом земледелии, и часто судят о бедности крестьянина по работам Милова («Великорусский пахарь») и Нефедова, но это относилось скорее к XVI–XVII векам и позже. В климатический оптимум все стояло иначе.

Нам кажется, что подсечно-огневое земледелие энергозатратное и тяжелое, но реконструкции помогли. В земледелии было два типа создания пашни. Первый — сведение леса через огонь. Второй — подсека. Реконструкции показали, и мы знаем из работ ученых-следователей XIX века, что подсечно-огневая система дожила на севере Руси до конца XIX века (карелы, коми, поморы, вплоть до Удмуртии). Реконструкции точно показали, что если сделать все, как тогда, — свести лес и сжечь его, — то в первый год получаешь урожай «сам-40–50». Это немыслимый урожай даже по современным меркам. «Сам» — это мера: посеял одну меру зерна, собрал в 40–50 раз больше. Это примерно 2 центнера с гектара, то есть урожай 80–100 центнеров с гектара на подсеке в первый год. Сейчас такой урожай, наверное, только в Голландии получают. Для сравнения: средняя урожайность даже на лучших черноземах Кубани — 45–50 центнеров. Здесь 80–100.

Реконструкции и исследования XIX века показали, что одна семья за сезон может свести примерно 33 сотки земли (одну треть гектара), потратив 80 человеко-дней. 33 сотки леса свести, выжечь, подготовить к пашне — нужно 80 человеко-дней (один человек 80 дней подряд, или семья из трех взрослых мужчин за месяц). При урожайности 80 центнеров с гектара эти 33 сотки дают 2,5 тонны зерна чистого урожая. Минимальная норма прокорма человека (по Милову и Нефедову) во втором периоде, крепостническом, — 16–18 пудов на человека (16 кг в пуде, вместе с прикормом для лошадей, птиц и скота — 20–22 пуда, то есть 300 кг на человека в год). Это считалось привольной жизнью: 300 кг зерна (6 мешков) хватает человеку на год, плюс покормить лошадь овсом перед тяжелыми работами. А здесь с 33 соток собираете 2,5 тонны — этого хватает на 8 человек (при норме 300 кг в год на человека). Но таких семей тогда не было — семья была 5–6 человек. То есть такого клочка земли в 33 сотки вполне хватало для хорошей жизни.

Был и второй тип — подсека, менее энергозатратный. Опять помогли реконструкции (Тверское отделение РАН наук проводило исследования). Подсека — более легкий вариант: вы не срубаете деревья. Сведение леса через огонь требует 80 человеко-дней на 33 сотки, много работы топором (топор того времени из плохого, мягкого железа, дорогой, его жалко, пил не было — они появляются в XVI–XVII веках). А подсека гораздо легче: заходите в девственный лес, срубаете весь подросток и кустарник, подрезаете кору у больших деревьев, чтобы они подсыхали, и просто рыхлите землю на глубину 4–5 сантиметров. Подрубили кустарник, сняли кору, чтобы листья опадали и не было так темно, — и сеете ячмень в эту землю. Получаете урожай «сам-3–5» — такой же, как у крестьянина на пашне в XVIII–XIX веках. Но трудозатрат минимум: не нужна лошадь для пахоты, можно обойтись без нее, жить в лесной глуши. Порубили 33 сотки за день, порыхлили мотыгой (или даже суковатой палкой — можно было обойтись деревянным орудием) и получили урожай.

Я это рассказываю к тому, что жизнь до XVI–XVII веков (по крайней мере до XVI) была довольно свободной и обеспеченной. Когда кончались запасы леса для сжигания, подсечно-огневое земледелие требует 30 лет восстановления леса — после сжигания получаешь 3–4 урожая, потом все зарастает, и вернуться можно только через 30 лет. Семья откатывала на 15–20–30 километров на новое стойбище на 10–15–20 лет. Врагов нет. Даже монгольские отряды, разрушившие цветущую Волжскую Булгарию и великорусские княжества, почти не задели простых людей. Более того, это вызвало новый поток переселенцев в леса из лесостепей — для Татарстана это черемисы, чуваши, для Великорусской равнины — территории Украины, Волыни, Подолья, откуда люди бежали в леса в XIII веке.

Мы видим, что спокойно уживались два явления. Первое — торговые пути и фактории, контролирующие эти пути, богатые города, живущие сами по себе, аккумулирующие пушнину и транзитную торговлю. Транзитная торговля — это природная рента: корабль или караван проходит через твои территории, ты берешь плату. Волжский путь из Балтики в Каспий исправно функционировал (с задержками из-за смуты в Багдадском халифате в X–XI веках), но это была главная артерия, создавшая систему власти.

«До XVIII века в России не было ничего. Такую бедную территорию нужно ещё поискать»

С XIII века и нашествия монголов все сильно меняется. В начале я сказал, что главный плюс этой территории — безопасность. С XIII века безопасность теряется на всем пространстве от Пскова до Казани и Уфы. Монгольские отряды перерезают Великий Волжский путь — торговля продолжается, но контролируют его монголы, и все барыши идут им. И тут выясняется, что когда пропадает транзитная рента, когда перестаешь получать деньги за пушнину и платишь дань монголам, то вдруг оказывается, что мало того, что нет безопасности, так еще и территория природно бедна.

Я часто говорю, и многим это не укладывается в голове: сейчас нам кажется, что Россия — страна со всей таблицей Менделеева. В Татарстане есть нефть, в соседних регионах (Удмуртия, Самара, Саратов) что-то есть. Но на самом деле до XVIII века в России не было ничего. Такую бедную территорию нужно еще поискать. Нет хороших месторождений железа. Нет месторождений меди — основы экономики Средневековья. Нет свинца, нет серебряных руд, нет золотой руды, нет соли, нет даже хорошего строительного камня. Когда пропадает природная рента, на которой жили богатые фактории до XIII века, когда начинаются трудности с монголами, когда надо обеспечивать себя собственным трудом, а не покупать (как сейчас — чего нет, купим в Японии, Германии, Китае), оказывается, что нужно делать все самим, а ничего нет.

Сложно поверить, но нет даже железа. Есть только болотная руда (лимонит) с огромной себестоимостью, трудно извлекаемая. В Европе — первые шахты, богатая железная руда до 70% (шведские рудники, рудники в Германии, Чехии). На Руси — болотная руда с низким содержанием железа. Реконструкторы показывают, как это выглядит: куски желтоватой земли, которые нужно мелко перетереть в ступке, создать горн, плавить — железо плохого качества, его долго выковывать. Огромный труд, нет качественного железа. Даже в XVI–XVII веках, когда уже покупают шведское железо, русское из болотной руды стоит 60 копеек за пуд, а шведское — рубль 30–60 с перевозкой (в самой Швеции дешевле, но в 2,5 раза дороже). Русское железо годится только для подков и хозяйственных инструментов, которые быстро стачиваются — серп, нож невысокого качества. Булатное железо на саблю покупают либо в Швеции, либо в Персии. Одна полоска железа для сабли стоила 3–5 рублей. Лошадь стоила 2 рубля, холоп в начале XVII века — 3–5 рублей. Заготовка для сабли стоит как крепостной или как две лошади. Вот насколько дорого было железо. В XVII веке 30% импорта — это железо из Швеции.

Нет меди. Когда наступает огнестрельное дело в XIV–XV веках, меди нет. Медь покупают за границей. Когда в середине XVI века приходит первый английский корабль, послы Ивана Грозного первым делом слезно просят англичан привезти медные прутки — ничего нет, надо делать артиллерию. Нет свинца для пуль. Нет серебряных и золотых рудников. Россия попадает в безмонетный период с начала X века и фактически до начала XV века — просто нет монетной системы, ее заменяют западные монеты (дирхемы) или пушнина (куны, связки пушнины). Первое месторождение серебра — Нерчинские, в районе Забайкалья, конец XVII века. Через 10 лет после начала добычи — 45 кг серебра. Первые золотые рудники (середина XVIII века, Алтай) — за первую половину XVIII века Россия добыла всего 5 тонн золота. Нет золота, серебра, ничего. Нет строительного камня. Но бесконечные войны: с XIII века — отпор монголам, на западе — ливонцам, шведам, полякам, по степи бродят бандитские шайки (будущие казаки), надо обороняться. А денег нет.

Мобилизационная экономика и ценность человека

Что делать? Люди разбросаны по территории, не привыкли подчиняться, сидят в лесах, не видели ни церкви, ни правителя. Если уж заговорил о церкви — жизнь была оторвана от городской цивилизации. Люди либо язычники, либо легко переходят из одной веры в другую. Меня поразило, что христиане легко переходили в ислам. Гермоген в 1593 году, описывая территории нынешнего Татарстана, говорит, что многие русские люди (славяне) ушли в ислам, и его поражает, как легко это сделано. Христиане легко переходят в ислам, а те, кто были в исламе, уйдя от монгол на территории мордвы, Марийских и Чувашских республик, становятся язычниками. Нет сильной религиозной идентификации. В городах она есть, а в океане крестьянской массы нет ни религиозной, ни этнической самоидентификации. Люди живут сами по себе.

Тут возникает климатический фактор, давший толчок к изменению. XIV–XV века (особенно XIV) — поражение всех старых протогосударственных формаций на Восточно-Европейской равнине. Падают русские княжества, падает Болгарское царство, падают племенные союзы — никто не может противостоять монголам. В XV веке надо что-то делать, собирать деньги. Иван Калита что-то собирает, но это не те деньги, чтобы организовать что-то серьезное. Нужно много капитала. Беда России всегда в том, что здесь не было капитала. Никогда. Он добывался огромным трудом.

И тут наступает малый ледниковый период — XV–XVI века, когда температура резко падает по всей Европе. Это стало клише, но это правда: в некоторые годы замерзает Босфор, море вокруг Венеции (можно доехать на лошади), на картинах голландских художников катаются на коньках по каналам, замерзает Темза. Малый ледниковый период изменил не только нашу жизнь, но и всю европейскую цивилизацию. На Западе спорят о том, что стало толчком к лидерству Европы, и один из примеров — малый ледниковый период, создавший огромный спрос на шерсть. Просто мрут от холода — даже в Испании и Италии. Для тепла нужно много шерсти. В Англии начинается огораживание, появляются мануфактуры — потребность в шерсти изменила промышленность, сельское хозяйство и отношения городов с крестьянством.

Малый ледниковый период сильно изменил природу Восточноевропейской равнины. Он начинает вытеснять людей из лесов, где они жили привольно и легким образом получали ячмень, овес, рожь. Становится очень холодно. Летописи XVI века показывают бесконечные холодные дожди, в некоторые годы не вызревает рожь — самая неприхотливая культура, ячмень и рожь не вызревают даже на территории современной Калужской области, а если говорить о Татарстане — где-то ближе к Самаре, где серо-лесные почвы или черноземы. Холод такой степени, что зерновые не вызревают. Крестьяне смещаются с севера. Помещики начинают концентрировать людей в деревнях — только тогда появляется понятие «деревня», куда бежавших холопов, людей, бежавших от проблем (холод вызывает чуму и заболевания), собирают вместе. Это потрясение, но для власти нет другого способа изменить сложившиеся отношения.

Эти территории начинают воевать со всеми частями света — не по своей воле, а обороняться. Нам кажется, что Россия — могущественное государство, которое всех обыгрывало, но до XVIII века это чрезвычайно слабое государство. Нет природных ресурсов, окружены мощными хищниками. Я часто поражаюсь, как Россия вообще выжила, маневрируя между ними. К середине XVI века — Казанское ханство, внизу ногайцы, крымские татары, казаки, которые грабят все, Польша, ливонцы, шведы. Московское княжество, претендующее на центр сборки, окружено хищниками. Американский военный историк Уильям Макнилл говорит, что если бы две державы, окружавшие Россию, объединились, они легко смяли бы Московию. Поэтому возникает изощренная дипломатия — мы забываем о ней. Дипломатические переговоры, разведка. Серьезная разведка возникает только у слабых государств. Если у вас изощренная разведка — значит, изначально это слабое государство. Главная разведка Средневековья и Нового времени — Венеция, маленькая, зажатая между арабами, османами, Священной Римской империей, выживающая за счет изощренных методов разведки. Такова и Россия. Сегодня это Израиль и его Моссад — маленькое государство, исторически обреченное быть смятым и вынужденное упражняться в диверсиях, шантаже, шпионаже, чтобы выжить. Одна из основ Московии — изощренная разведка и шпионаж. Московское княжество лавирует между всеми, чтобы его не смяли, пытается столкнуть ногайцев с Литвой, литовцев со шведами. Постепенно громит всех поодиночке, например, занимает Казанское ханство. Кого не может разгромить — инкорпорирует в свою систему. Известен исход татарских военачальников, аристократов, дворянства, которых принимает Великое Русское Княжество. Платить нечем — платит холопами и землей. Появляются фамилии Юсуповы, Шереметьевы, Ахматовы, Тургеневы. Возникает изощренная разведка, чтобы справиться с этим, и мобилизационная экономика, потому что по-другому нельзя.

«Люди становятся ценностью. Возникает второе издание крепостнического права»

Власть жила, как я описывал, до Малого ледникового периода и монгольского завоевания, сама по себе, не нуждаясь в океане крестьянства. Кто-то приносил пушнину, менял на соль — транзитные пути. А как там люди живут, нам все равно. Теперь возникает потребность в людях. Люди становятся ценностью. Возникает второе издание крепостнического права. Европа, наоборот, освобождается (сначала чума, потом малый ледниковый период). У нас — и не только у нас, но и в Пруссии, Польше, Венгрии — возникает вторичное крепостное право. Территория от бывшей ГДР до Прибалтики, где холодно, нет природных ископаемых и нужно что-то делать. Главная ценность — люди. К XVI веку выбит почти весь пушной зверь. Соболя нет уже с конца XIV – начала XV века на Восточно-Европейской равнине — теперь только в Сибири. Почти нет куницы, сильно выбили белку. С XVI века идёт финская белка, с XVII — канадские меха (англичане быстро поняли, что источник дешевой пушнины — Канада). Россия лишается пушнины — единственного, что было. Нет ни железа, ни меди, ни свинца, ни строительного камня, ни соли (закупали за границей). Пропадает пушнина. Остаются единственной ценностью люди. Холоп, крестьянин — почти раб. Чем наделить помещика, служку татарского, литовца, поляка, прусса, пришедшего на службу? В XIX веке высшие дворянские фамилии упражняются в поисках предков — лишь бы не русские. 80–90% высшего русского дворянства — инородцы: татары, пруссы, литовцы, поляки, греки, сербы. Царь приглашает воинов и мастеров, но расплачиваться можно только людьми.

Возникает мобилизационная экономика. Нужно выжать из человека все. Нет ничего, но нужно выжать из человека все. В современном экономическом языке — замена капитала трудом. Раньше работал капитал, теперь начинает работать труд. Для простого человека наступают плохие времена: его отлавливают, закрепощают. Устанавливается круговая порука — если сбежал в казаки или Сибирь, отвечает вся деревня. Самодисциплина, самоцензура вынуждены занимать жителей деревень. Из-за бедности нет чиновников, поэтому чиновником становится помещик — царь и бог. Это продолжается до земской реформы конца XIX века. Нет денег на огромный штат чиновников, как в Европе, поэтому правами чиновников наделяют частных лиц. Немногочисленные чиновники создают систему кормлений: отправить чиновника из Москвы в Вятку, где ничего нет, государство не может, денег нет — последние уходят на войну. Чиновник садится, выполняет государевы приказы, но за это «кормится» — берет с людей. Это оттуда же, откуда сегодняшние коррупционные новости: взяли чиновника за 100, 150 миллионов, миллиард. Тебя назначили, денег не положили — зарплата 50 тысяч, а дальше крутись как хочешь, главное — исполняй приказы. Черту переходить нельзя: если воруешь по чину — хорошо, если не по чину — уголовное дело или ссылка в Сибирь.

«Переломная точка — 1960-е годы, когда советская власть осознала, что люди больше не нужны»

Люди становятся ценностью, и наступает жесточайшая система. Сохраняются остатки запроса на вольницу и анархизм, в котором жили маленькие деревеньки (хутора — один-два-три-четыре двора). Не было коллективизма до XVI–XVII веков. Эти основы хуторской культуры сохранились у финнов, эстонцев, шведов, норвежцев, не затронутых мобилизацией. С XVII века жизнь меняется. Чтобы добыть деньги, Россия расширяется на восток. Часто говорят о мудрой политике, но это была погоня за соболем — русский человек (не только русский, но и казаки, ливонцы, поляки) бежал за соболем. Где соболь — туда и расширялись, пока не уткнулись в Тихий океан. Россия приросла Сибирью и Уралом совершенно неожиданно — это не была осмысленная политика. Люди в Сибири в XVII–XVIII веках жили так, как великороссы или болгары в XI–XII веках: без вождеств, отрядов, государственности, рассыпаны по тайге. Обладая властью, их легко взять в оборот и делать что хочешь.

Неожиданно обнаруживаются золото и серебро. XVIII век — преобразование России, начинает формироваться вся таблица Менделеева. Но институты власти (отношения начальник–подчиненный, деревня–город) сохраняются до конца XIX века. Даже с появлением таблицы Менделеева труд преобладает над капиталом. Только во второй половине XX века мы приходим к европейской системе отношений между обществом и человеком, когда труд начинает заменяться капиталом. Капитал — деньги, наука, техника. Переломная точка — 1960-е годы, когда советская власть осознала, что люди больше не нужны (в экономическом смысле, но не в социальном). Как в XII веке жили за счет пушнины и торговых факторий, так теперь можно жить за счет контроля трубопроводов и нефтегазовых месторождений. Можно отпустить людей, дать им волю. Тогда формируется советский и позднесоветский человек — 1960-е годы. Часто не разделяют два больших периода: первый — после революции до середины 1950-х (до смерти Сталина, до XX съезда) и второй — 1960-е и позже. Это два разных советских человека. Первый наследует историю XIX века, Серебряный век, ранний романтический большевизм 1920-х. Второй — кардинально отличается. Были голод, репрессии, война, выбившая поколение 1920-х годов (из призыва 1922–23 года 80% убито, здоровым вернулось 10%). Во второй половине XX века формируется советский человек, о котором ностальгируют: санатории, школы, кружки. Это 1950–60-е годы, когда власть поворачивается к человеку, он перестает быть ценностью в экономическом смысле (как зерно, древесина, пушнина). Только тогда появляется интеллигенция, поход на запад, западные ценности. Но первично — обращение к капиталу.

Нефть и газ дали тот самый капитал, раскрепостили людей. Власть «отвязалась» от людей. Когда говорят, что надо слезть с нефтегазовой иглы, я скептически отношусь. Не могу представить ни одну сырьевую страну, которая говорила бы о национальном богатстве с пренебрежением. Привожу пример Норвегии, Канады, Австралии — структура экспорта у них примитивнее, чем у России (Россия даже ближе к Канаде). Канадские марки и технологии? Страна живёт на продаже железной руды, угля, нефти, газа, вина, зерна, шерсти, мяса. Им в голову не приходит стыдиться. Если бы премьер Австралии или Канады заговорил о «слезании с иглы», его отправили бы в отставку или в дурдом. Природа даёт капитал с огромной рентой: нефть с себестоимостью 15 долларов продается за 60–70 — прибыль в 4 раза. Средняя рентабельность в машиностроении в России — 4–6%, директору выгоднее положить деньги в банк под 12–13% годовых, а нефть дает 300% капитала, газ — 300%, металлургия в хорошие времена — 40–60%, а обработка — 4–6%. Не надо стыдиться, надо использовать в пользу государства и людей. Норвегия на 80% экспортирует нефть, газ, лосося и древесину — и живет богато.

Я оптимист на среднесрочный период — лет на 10–15, на 20 заглянуть тяжело. Наша система, основанная на природной ренте, благоприятно скажется на людях и отношениях. Тяжелые периоды в России — правило, мирные — исключение. Санкции против нас — редкость, когда их не было. Я посмотрел: в новом веке даже когда Россия стала дружественной, мы прожили без санкций 6–7 месяцев — после отмены поправки Джексона–Венника в 2010 году, а потом ввели санкции по закону Магнитского. За 35 лет новой России мы прожили без санкций именно столько. Но я смотрю в будущее с оптимизмом.

Расшифровку подготовила: Илюза Исхакова