Татарский Троицк: Кизма ярминкәсе и запрет на керосинку

Троицк глазами Хабиба Зайни

География «дореволюционного мира» Хабиба Зайни связана с Оренбургской губернией и, главным образом, с уездным центром Троицком. Автор смотрит на родной город не только своими, но и глазами отца. Например, «большие дома, каменные мечети, большие лавки поначалу показались мне очень огромными», - передает он слова Халиля Зайни. 

В Троицк Халиль–хальфа приехал в 1879 г., в летнее время. Тогда еще город был активным центром русско-азиатской торговли с Меновым двором. Он попал на знаменитое торжище, причем Троицкую ярмарку называл совершенно по-другому, по-татарски – Кизма ярминкәсе. В «семейных» записках в описании «Кизма» переплетаются воспоминания отца и собственные впечатления о раннем детстве. Для маленького Хабиба ярмарка – это праздник, где отец угощает его сухофруктами, нутом («бухарский горох»), кумысом. Среди скопления людей и товаров ему запомнился сокол для охоты, он хотел его взять себе, но отец купил несколько баранов, т.к. стоили очень дешево. В ярмарочное время в предместье Троицка пригонялись из степи большие стада домашних животных (лошадей, овец, верблюдов, коров). Эта картина сохранилась в памяти автора вместе с запахами мяса из казанов, томящегося плова и мантов – приезжие торговцы жили недалеко от Менового двора.

В очерке информация более выдержанная: автор так же подробно перечисляет ассортимент ярмарки, подчеркивает, что мероприятие давало возможность для подработки местного населения. Так Халилю Зайни удалось устроиться на время  помощником к одному узбекскому торговцу, здесь же он знакомится с местным портным и становится его подмастерьем уже после окончания ярмарки. Кроме того, в «семейной» тетради есть  эпизод о дяде Хабиба (Жәлти абзый) – мастере, изготавливавшем на ярмарке намогильные памятники для приезжих мусульман. 

Если в очерке упоминается лишь двухэтажный дом на берегу реки Уй – бывшая контора Менового двора и таможенной пошлины, то в тетради памятник связывается с конкретным человеком. Хабиб Зайни сообщает, что до последнего времени они называли строение «домом таможенного Мухаммеджана».

«Он пишет, что в базарной мечети было место для женщин, о котором позаботились реформаторы («иттифакчылар»)»

В списке работ Хабиба Зайни есть методическое пособие «Краеведение в школе». Возможно, он планировал написать отдельный краеведческий очерк и о дореволюционном Троицке: в «семейных» тетрадях много места отведено описанию города. При этом в центре внимания – мечети и церкви. Этот подход отражает дореволюционную картину мира, где храмы выступали основными доминантами города, центрами общественной жизни. «В Троицке было 7 мечетей, 5 церквей, 1 молитвенный дом, несколько книжных магазинов, отдельная для русских, отдельная для татар библиотека, один летний, один зимний клуб». Конечно, больше всего сведений у него о мусульманских общинах Троицка. Хабиб Зайни применял привычные для местного населения названия – мечеть «верхней махалли» или Яушевская, «средней махалли» или Бакировых, «нижней махалли», «базарной махалли». Почти с каждой общиной у автора была своя связь: в «нижней» мечети служил имамом его дед (отец матери), в базарной махалле они жил в детстве, в «верхнюю» махаллю переехал, когда отец начал работать в медресе Яушевых. Его рассказ пестрит описаниями архитектуры мечетей и медресе, а где-то их интерьеров. Конечно, это только детские впечатления, а уже более поздний взгляд. Например, он пишет, что в базарной мечети было место для женщин, о котором позаботились реформаторы («иттифакчылар»). Как известно, в России мусульманки начали посещать мечети лишь после февраля 1917 г. Каждая махалля в Троицке имела свою специфику, в зависимости от жителей и местоположения. При этом Хабиб Зайни описывал практически исчезнувший город: «моны да очырдылар» («и эта улетела») говорит он о судьбе очередной мечети после революции. 

В мемуарах указаны и другие потери города, правда, подчеркивается, что «эти черные пятна» сохранялись лишь до октябрьской революции. Например, в детстве Хабиб Зайни гулял возле Царских ворот («патша капкасы»). Эта постройка появилась в Троицке в честь приезда будущего императора Николая II в 1891 г. В свой рассказ автор включил и эпизод о встрече горожанами царского наследника («их научили кричать «Ура!»), его мать пошла туда вместе с младенцем Хабибом на руках. Интересно, что он ничего не пишет об участии отца на этом городском мероприятии. Автор связал с этим визитом и другие достопримечательности Троицка – церковь Александра Невского и памятник Александру II в городском саду, хотя они появились раньше, в 1880-е гг. Однако в памяти Хабиба отложилось, что сад с памятником с тех пор называли царским («патша бакчасы»).

«Хабиб Зайни перечислил основных предпринимателей Троицка» 

Выросший в поликонфессиональном уездном городе, Хабиб Зайни в своих мемуарах демонстрировал толерантное отношение к объектам православного культа, хоть и жаловался на сильный колокольный звон на Пасху. «Пусть не обижаются, перечислим и их», − замечает он. Церкви и старообрядческий молитвенный дом были частью городской среды его детства. Для этих храмов у местных татар были свои названия: например, собор – «су буе чиркәве» («церковь у воды»). Монастырская церковь находилась по пути на Мусульманское кладбище (автор называет его «Татар зираты»). В женский монастырь маленький Хабиб ходил еще вместе с взрослыми, там они заказывали у мастериц одеяла и шали. 

Весьма подробно Хабиб Зайни перечислил основных предпринимателей Троицка и род их деятельности, при этом он выделял татарских и русских купцов. Если последних он называл по фамилиям – например, старообрядец Осипов («попечитель молитвенного дома, приюта для стариков»), Сенокосов («второй этаж его дома татары использовали для своих собраний во время городских выборов»), городской голова Кузнецов («самый прогрессивный купец», «провел электричество в Троицке», «первым купил автомобиль»), Матвеев («владелец кинотеатра»), немец Зуккер («угощал народ хорошим пивом»), то татарские купцы где-то даны с фамилиями (Яушевы, Бакировы, Валеевы, Ахмедовы), а где-то – просто имена или имена с прозвищами (Мамся Мухаммедгали, Гата мишар, бистэ Хабибулла, кара Вали, бозау Гали). Такой подход объясняется тем, что если в первом случае автор находился за рамками русского купеческого мир, то татарские торговцы являлись частью его повседневности, они проживали в одной махалле с ним и были гораздо понятнее ему.

«Многие из-за них приехали в Троицк из стороны Казани, Уфы в простой рубахе и штанах, в лаптях в поисках счастья, нанимались  мальчиками к купцам, а потом постепенно разбогатели и сами», - пояснял их происхождение Хабиб Зайни. В качестве наиболее яркого примера быстрого успеха приводил купца Гали Уразаева, который сделал себе капитал на торговле шерстью.

«Водовозы скучали по своим деревням и поэтому постоянно что-то напевали»

Пыльные улицы Троицка запомнились еще автору татарскими песнями маленьких водовозов. И снова это были недавно приехавшие «из Казани» бедные мальчишки, которые зарабатывали себе на жизнь нелегким промыслом. Они развозили воду по домам состоятельных горожан. По мнению Х.Зайни, водовозы скучали по своим деревням и поэтому постоянно что-то напевали. «Это придавало особую красоту улицам Троицка», - вспоминал он. 

Помимо основной сюжетной линии о трудностях роста Халиля-хальфы и детских годах самого автора рассказы дополнялись небольшими зарисовками о некоторых жителях Троицка. Местами они имели анекдотический характер и напоминали популярный жанр татарского фольклора – мәзәкләр (юморески). Это эпизоды о старике Исхаке (Исхак бәбәи), о торговце Сабире (җөгерек Сабир). В некоторых местах мемуаров, наоборот, угадывается влияние татарской художественной литературы начала ХХ в. Так  трагическая история молодой женщины по имени Хадичабика, дочери купца Абдуллы Яушева, смотрится как сюжет из повестей Гаяза Исхаки. Подтверждается это и небольшим замечанием в очерке об отце, где говорится об «описанном в отдельном романе трагедии». Конечно, всех этих людей Хабиб Зайни оценивал еще глазами своих родителей, рассказы о них стали для него своеобразными городскими легендами.

Традиции и новации

Тексты Хабиба Зайни охватывают период с конца 1860-х гг. до 1910-х гг., время коренных преобразований, модернизации повседневной жизни. Например, описывая 1880-е гг. – молодость отца – он пишет об эпохе, когда «еще были сильны муллы» («муллаларның көчле заманында»), т.е. религиозные служители оказывали серьезное влияние на поведение членов общины. Некоторые из них были противниками изменений. Показателен эпизод с керосиновой лампой в медресе Джамала-хазрата Субханкулова. Халиль-хальфа покупает для себя новое устройство, но его духовный наставник для освещения разрешал использовать только свечи. Шакирдам пришлось подчиниться воле хазрата. 

Халиль Зайни, конечно, интересовался техническими новшествами. Например, только история его женитьбы, с применением театрального бинокля, говорит о многом. Кроме того, он ремонтировал и разные механизмы. До него в Троицке не было таких мастеров из татар. Вообще слесарный промысел не получил особое распространение среди татар. Не боялся он и фотографироваться. Не случайно в очерк о нем сын добавил отдельный эпизод, где он рассуждал о фотографировании в позитивном ключе. Клиент-мусульманин спрашивал у него: почему он держит свой фотоснимок (1896 г.) открытым, «отпугивая ангелов». Для мусульман того периода это был весьма актуальный вопрос, который обсуждался на страницах татарской прессы тех лет. 

Халиль-хальфа демонстрировал характерную для людей своей эпохи двойственность поведения. Появлявшиеся в его быту новые предметы и привычки соседствовали с традиционными укладом и воззрениями. Например, в начале 1890-х гг. он признавал научную медицину и был пациентом троицкого врача. Однако после неутешительного врачебного вердикта о младенце Хабибе («болезнь не лечится»), Халиль-хальфа вместе с супругой отнес его на кладбище. По совету бабок-знахарок, они провели  ритуал погребения живого ребенка и таким образом «лечили» его от эпилептических припадков. Этот эпизод Хабиб Зайни включил в отдельную тетрадь воспоминаний под названием «Мои спасения от смерти». По его словам, детский недуг больше никогда не беспокоил его.

«Татары-мусульмане Уфимской губернии обвиняли крещеных татар в том, что они, «подражая русским, не бреют голову и от того стали косматыми и вшивыми»

В домашнем быту семья Халиля Зайни в 1890-е гг. еще сохраняла традиционные черты. «Тогда не было мебели, вроде кровати, стола, стула. Родители стелили на полу перину. Нас укладывали на перину чуть тоньше, рядом с собой. Ели и пили чай на полу, постелив скатерть и специальные одеяла» («табаклык юрганнары»). Вместе с новой школьной мебелью, менялась и домашняя обстановка татар. Например, Хабиб Зайни сравнивал  парты в мектебе и в земской школе, подчеркивая удобство последних. 

В дореволюционный период даже в условиях наступающей модернизации маркеры «своей культуры» поддерживались, в основном, из-за сохранения конфессиональной сегрегации населения. Внешний вид человека оставался одним из таких маркеров. В мемуарах Хабиба Зайни много внимания уделено такому повседневному занятию как бритье головы и этот акцент не случаен. Большинство татар-мусульман до начала ХХ в. брили голову, отращивание волос не одобрялось обществом. Воспоминания Хабиба Зайни начинаются с описания его детских страданий: у него болела голова, но родители не могли отказаться от бритья. Очевидно, для них было важно, чтобы сын выглядел как все мальчики-мусульмане Кстати, эта привычка была также профилактической мерой против вшей. Например, татары-мусульмане Уфимской губернии обвиняли крещеных татар в том, что они, «подражая русским, не бреют голову и от того стали косматыми и вшивыми». Вместе с тем, бритье способствовало появлению другой проблемы – распространению парши (грибкового заболевания). У автора в детстве тоже была проблемная кожа головы, лечили его специальной мазью. Кроме того, спасением для него стало появление технической новинки – машинки для бритья.

«Большинство татарского населения не одобряло обучение в светских школах» 

Борьбу традиций и новаций можно усмотреть и в учебе Хабиба Зайни. Конфессиональные школы (мектеб и медресе) при махалле занимали центральное место в развитии любого мальчика из дореволюционной татарско-мусульманской семьи. Поэтому посещение мектеба было обязательным стандартом образования рубежа XIX-XX вв. Однако в этот период открылись и светские учебные заведения для татар (например, русские классы при медресе, русско-татарские школы). Конечно, могли они учиться и в обычных училищах и гимназиях. Хабиб Зайни рос в уездном городе, где имелись школы разного типа. Сначала он посещал мектеб в своей махалле. Если в рассказах его отца Халиля Зайни вырисовывалась жизнь татарского медресе с книгами и религиозными дискуссиями, то в его собственной картине – это рассказ о школьных буднях (он пишет об удобстве/неудобстве парт, о детских шалостях и т.д). Так в первые дни учебы маленький шакирд Хабиб испытал сильнейший стресс и из-за грубой шутки старших учеников, и из-за демонстративного наказания учителем самого дерзкого мальчика из класса. 

Но в автобиографии Хабиб Зайни пишет лишь об окончании курсов русско-татарского училища и гимназии. Между тем в  «семейной» тетради указано, что в русско-татарской школе учился только полтора года и по неизвестным ему причинам отец снова отправил его в мектеб. Возможно, это было связано с общественным мнением: большинство татарского населения не одобряло обучение в светских школах. Тем более, интересен поворот с высшим образованием Хабиба Зайни, с 1907 г. он становится шакирдом медресе «Галия» в Уфе. В той же автобиографии автор указывает, что «агитация об этом новооткрытом учебном заведении была очень сильна», «из разных медресе г. Троицка переехало много учащихся», но медресе «Галия» «совершенно не оправдало» его ожидания. 

«Клиентура Халиля Зайни была представлена людьми разных этносов и конфессий»

Буржуазные тенденции развития вели к дальнейшей интеграции членов традиционных общин в общегородское пространство, способствовали развитию социальных коммуникаций. Например, прибывший в Троицк в 1879 г. Халиль Зайни еще с трудом изъяснялся по-русски. В 1891 г. он уже неплохо владел языком. Его семья постоянно меняла квартиры, хозяевами арендованного жилья были и татары, и русские. В отличие от Халиля-хальфы его супруга, уроженка Троицка и дочь местного муллы, совсем не говорила по-русски, что мешало ей в непредвиденных ситуациях. Тем более клиентура Халиля Зайни была представлена людьми разных этносов и конфессий. Так в «публичном» очерке о нем приводится эпизод о приносимых на ремонт христианских крестах, который, судя по всему, должен был демонстрировать терпимость мастера-мусульманина к чужой религии и косность мышления некоторых татар-единоверцев.

Вообще и сам Хабиб Зайни, вспоминая детство, свободно писал и о троицких церквях и православных праздниках. Из любопытства один раз он вместе с другом посетил церковь, где ему во время службы тоже вручили зажженную свечку. Блестящая обстановка церкви понравилась ему, «подумал про себя, почему в наших мечетях не так», − писал он. Правда, тут же соседствует замечание о том, что пасхальный колокольный звон в городе весьма надоедал ему («башны катыралар иде»). При этом в текстах, за исключением описаний мечетей и медресе, практически нет рассуждений об исламе или Коране, воспоминаний о мусульманских праздниках – Курбан-байраме или Уразе, о чтении близкими автора намаза или других религиозных практиках. Единственное такое упоминание – это совершенный отцом хадж-бадаль – паломничество в Мекку за другого человека, но и здесь Хабиб Зайни подчеркивает, что для него это было путешествием и заработком, возможностью для познания мира. Возможно, такая подача информации была выбрана специально. Допуская в эго-документах повествование о вере других, автор не мог поделиться своими мировоззренческими установками даже в частных записках. В целом, в тексте рассказы о религиозных практиках часто подаются в качестве анекдота, где иллюстрируется невежество и даже социальные девиации героев (например, их алкоголизм). 

«Был «правоверным мусульманином, татарином» 

Вместо с отказом от религиозной идентичности, Хабиб Зайни выстраивал для себя и своих героев новое самоощущение, связанное уже с этничностью. Он чаще применял выражения вроде «подросток-татарин», «один татарин», «крупные богачи из татар» («татарлардан эре байлар»). Лишь при описании одного знакомого своего отца он пишет, что тот был «правоверным мусульманином, татарином» («хак мөселман бер татар иде»). В этой концепции как дореволюционного “татарина” (без привязки к исламу), так и советского татарина можно было рассматривать в одной плоскости, без учета их социально-экономических различий, а только как носителей одной культуры.  

Кроме того, устные рассказы Халиля-хальфы, сопровождавшие дореволюционное детство Хабиба Зайни, получили в его текстах 1960-х гг. дополнительные композиционные решения. Они были связаны с идеей противостояния традиций и новаций, победой прогресса. Так, в очерке прибывший в Троицк в конце 1870-х гг. Халиль Зайни встречает узбекского купца, который советует ему отправиться за знаниями в Бухару. Но молодой шакирд, ссылаясь на превосходство западных технических достижений перед восточными товарами, говорит о своем желании познакомиться с миром прогресса. Однако за неимением возможности ехать в Москву, Халиль Зайни остается в Троицке («Троицк все же ближе к Москве, в отличие от Бухары»). Завершается очерк кратким обзором профессиональных успехов детей и внуков Халиля-хальфы (они стали инженерами, врачами и т.д.) и констатацией правильности некогда избранного им пути. «Конечно, в этом велика роль и Советской власти», − добавляет Хабиб Зайни. 

Выводы 

Таким образом, представленная картина дореволюционного мира Хабиба Зайни с его действующими лицами была обусловлена как советскими реалиями автора, так и его более ранним переосмыслением основных фактов  этого периода. В эго-документах наблюдается два слоя: мифологизированный мир 1870-80-х гг., с почти идеальными духовными наставниками-муллами  и более знакомая автору повседневность татарской общины уездного города рубежа XIX-XX вв. Но и в этом мире нет особых экономических трудностей, нет категорического противопоставления представителей различных социальных групп – в тексте, по-сути, зафиксирован детский взгляд на прошлое, с вкраплениями взрослых рассказов-анекдотов. Но тщательный отказ в тексте от мусульманских маркеров идентичности указывает на пристутствие рациональности взрослого, советского татарина. Если в нарративе его отца – Халиля Зайни лежит идея трудолюбия, стремления к знаниям и прогрессу в духе просветительской татарской литературы начала ХХ в., то в собственном нарративе автора – идея чудесной выживаемости несмотря на болезни и экстремальные ситуации, столкновения с физической болью. Общим моментом этих повествований можно назвать присутствие в обоих случаях своеобразных спутников у главных героев: если у Халиля Зайни ими выступали муллы-наставники (в особенности, Тимербек-хазрат Максуди), то у самого автора Хабиба Зайни таким главным учителем являлся отец, картинки его детской жизни были связаны с его событиями и интересами. Судя по тексту, в их взаимоотношениях отсутствовала пресловутая проблема «отцов и детей», не было духовного разрыва ни в условиях татарского реформаторства начала ХХ в., ни при советских преобразованиях. Такой результат мог быть вызван особым стилем воспитания, избранным отцом Хабиба Зайни: ребенком он получал не просто физическую заботу, но и рос в постоянном общении с отцом, что было редкостью для татарской повседневности рубежа XIX-XX вв.