«У Тукая чувство национальной идентичности было чрезвычайно развито»

НАЧАЛО «Шампанское у Акчуриных и ершистый характер»: Марсель Ибрагимов развенчивает мифы о Тукае

О прототипах и «спящих» гласных

В этом году состоялось большое событие в тукаеведении в нашем институте: моими усилиями было подготовлено шеститомное собрание сочинений Габдуллы Тукая на русском языке. До этого был шеститомник на татарском. Это не дублирует татарский шеститомник, у него другая структура. Когда я начинал работать, там много примечаний. Ты должен каждый факт, каждое там лицо, которое указано у Тукая, как-то в примечаниях отобразить.

Вот там, например, упоминается какое-то лицо. В академических изданиях, посвящённых Тукаю, даётся такое определение: «Это мулла» или «это купец из Уральска». Всё, на этом информация ограничивается. Такой интересный пример. У Тукая есть стихотворение, где он высмеивает гласного Думы. Стихотворение называется — «Гласный». Он пишет, что вот татарские гласные, которые были в Казанской Думе, они не активничали, спали в основном. Даже есть подобного рода подпись к карикатуре, где изображён спящий гласный-татарин. Там написано: «Руслар эш күрәләр, татарлар төш күрәләр».

Открываю академические издания, думаю: кто это такой, кто был прототипом? Открываю пятитомник Рашата Гайнанова, потом шеститомник — информация одна и та же: «Прототипом является купец, известный в татарском мире как Чәйче Шәмси». Чәйче — это торговец чаем. Ну таких торговцев чаем, наверное, много. А какое конкретное лицо-то? Пытливый ум заставляет меня обратиться к историку Ильдусу Кутдусовичу Загидуллину. Говорю: «Ильдус Кутдусович, найди-ка мне, кто был вот в такие-то годы в Казанской Думе?» Ильдус Кутдусович мне находит эту информацию: нет такого человека.

Дания Фатыховна говорит мне: «В публикациях казахских учёных упоминается один гласный по имени Шамсутдин, который был гласным в Кызыл Яре». Кызыл Яр — это Петропавловск. Это город сейчас, который находится в Казахстане, но это город, где очень много жило татар вот в начале XX века. Он там в списке гласных находится. Я аккуратно, осторожно, в качестве предположения, внёс эту информацию. Пока я её не могу точно вот сказать — да, что это именно этот Чәйче, но, по крайней мере, это повод для того, чтобы исследователи как-то дальше “копали”.

Смена языка Тукая в 1905–1907 году.

Тукай родился в Заказанье. Этот диалект, он является основой татарского литературного языка. «Казан арты теле», как мы говорим. В то время была, ну долгое время она сохранялась, стратификация, потому что многие поэты могли писать на татарском языке, близком к народному, но не писали. Потому что для них это был «мажик теле» — язык мужиков, вот так они говорили. И поэтому писали литературно, пытаясь показать, что есть высокая литература, рассчитанная на элитарного читателя, и они ориентированы на элитарного читателя.

Тукаю повезло, что он по своему происхождению в большинстве случаев вращался в демократических кругах. И его окружение в основном были представители демократической… Мы иногда говорим: интеллигенция тоже была неоднородной. Фатих Амирхан — это представитель демократической интеллигенции. Вафа Бахтияров — представитель демократической интеллигенции. Сагит Рамиев — сын плотовщика. Вот это окружение формировало его.

Тогда он был вчерашний выпускник медресе. Они что там изучают? Предмет «Татарская литература» гораздо позже будет включён ещё в круг изучаемых предметов. Они изучают нәхү - это синтаксис, сарф — это морфология, изучают арабский язык во всех его тонкостях, арабскую литературу, восточную литературу, арабскую, персидскую классику. И, естественно, это накладывало отпечаток.

Когда Тукай попадает в эту демократическую среду, он уходит из медресе в 1907 году. Шакирды жили в медресе. Такой вольнолюбивый был, сказал: «Не хочу жить в медресе…» И с Габдуллой Кариевым они уходят в гостиницу «Казань», начинают снимать номер в гостинице «Казань». Тогда уже, наверное, он на самом деле был включён в этот демократический контекст.

Все удивлялись: тут его такие знатные фамилии зовут: «Мы хотим там сблизиться с Тукаем, почему он там не приходит к нам, казанские аристократы, баи, татарские аристократы?» Он вот предпочитал иную среду, и, наверно, это тоже оказывало влияние.

Безусловно, Тукай может быть признан мировым поэтом. Потому что то, о чём он пишет, как пишет, оно понятно, близко и татарам, и башкирам, и чувашам. Дай бог, чтобы его чаще переводили на европейские языки. Кстати, мы в этом году заканчиваем прекрасный проект с Союзом писателей. Мы подготовили переводы Тукая — четыре книжки. Переводы Тукая на языки народов Поволжья 4 книжки: чувашских, удмуртских, марийский, и мокшанском и эрзянском.

От иголки до нитки — Тукай как национальная скрепа

Вот таких моментов, как бы мы сейчас научным языком сказали «лакун» очень много. Они ещё есть. Тукай в своей последней статье («Уянгач беренче эшем») писал: наступит время, когда о каждом поэте узнают: «энәсеннән җебенә кадәр». Имеется в виду, будут знать все мелочи жизни каждого поэта, каждого писателя. На сегодняшний день сказать, что мы знаем о Тукае как о реальном лице «от иголки до нитки», мы вот этого на данный момент сказать не можем. И, очевидно, в этом направлении у тукаеведения есть ещё перспективы.

Вы скажете: существует вот такой мифологизированный образ Тукая. Тукай — это предмет всегда сакрального отношения для всех татар. Задумаемся: хорошо это или плохо? С одной стороны, вы скажете: ну это же немножко ограничивает татарскую культуру. Почему же нельзя как-то иронизировать, шутить по поводу Тукая? Я думаю, у нас такой модели нет. Я считаю, что это хорошо, потому что любая национальная культура должна иметь подобного рода символы национальной культуры, которые являются её, как сейчас модно говорить, скрепами, да? Тукай — это одна из важных, нужных, значимых для татарской культуры и литературы в целом и для народа скреп.

«Встречали хорошо, поили всё время шампанским да коньяком — не для наших чёрных желудков»

Итак, Тукай есть, с одной стороны, реальный человек, который жил в конце XIX — начале XX века, что-то делал каждый день, куда-то ходил, с кем-то встречался, общался. Жил сначала в Заказанье, творил в Уральске, потом какое-то незначительное время в Казани у приёмных родителей, потом обратно в Заказанье, потом в Уральске. Оттуда он приезжает в Казань и здесь уже живёт. Да, были у него ещё небольшие путешествия. Он сначала побывал в Гурьевке Симбирской губернии у купца Хасана Акчурина. У нас о купцах, кстати, всегда плохо говорили. Тукай, когда приехал к Галиаскару Камалу, Галиаскар Камал спросил: «Ну как там тебя встречали в Гурьевке?» — «Встречали хорошо, поили всё время шампанским да коньяком — не для наших чёрных желудков». Вот так он писал. И говорили: «Ну вот, видите, ему не понравилось там». Хотя потом Фатих Амирхан там был и очень высоко отзывался о Хасане Акчурине как о высокообразованном человеке, у которого был свой музей в Гурьевке, был нумизматом известным, причём не только там в узких кругах, а в широких кругах нумизматом был.

Далее Тукай был в Астрахани у своего друга Сагита Рамиева, несмотря на то, что была с ним размолвка, они там прекрасно провели время. Он был в Уфе. В Уфу он ехал, чтобы лечиться кумысом. А потом получилось так: в Уфе кумыса не было, он отправился из Уфы в Санкт-Петербург, где какое-то время, около трёх недель, прожил в доме известного татарского богослова Мусы Бигиева. А потом обратно через Уфу в Троицк, где он лечился какое-то время от туберкулёза кумысом.

Смотрите, вот эта биография Тукая, о ней мы знаем достаточно много, но не знаем всё досконально, тщательно — я не скажу поминутно, и не скажу даже подённо, скажу, даже по месяцам мы не можем восстановить биографию Габдуллы Тукая в полном её объёме, на данный момент. Тукай, с другой стороны, — это образ, который существует в нашем сознании. И я полагаю, что вот образ, который складывался в советское время, и образ, который мы начали немножко его переосмысливать уже, скажем так, на рубеже в перестроечное время, на рубеже XX–XXI веков, они немного отличаются. Потому что переносятся акценты. Тогда мы говорили о Тукае как о народном поэте, имея в виду вот эту стратификацию, навязываемую советской идеологией.

Бельмо на глазу Тукая - результат туберкулёза?

Прозвучал вопрос одного из слушателей лекции: “Я - преподаватель медицинского университета, и моя студентка заняла первое место на конкурсе научных работ. Она исследовала офтальмологический статус нашего поэта и выяснила, что бельмо на глазу у него было в результате туберкулёзного кератита. Это было научное исследование, и оно подтверждено достоверными архивными источниками. Я, как руководитель этой работы, я видела только результаты. Есть ли у вас подтверждения насчет статуса здоровья и офтальмологический статус Тукая?”

Марсель Ибрагимов:

Вопрос о здоровье Тукая, он интересный. В нашем трёхтомнике есть отдельная глава, она написана Мариной Алексеевной Подольской, где она рассматривает вопрос о болезни Тукая в связи с личностью Григория Абрамовича Клячкина. Тукай в его больнице ведь ушёл. Освещает деятельность Григория Абрамовича Клячкина, пишет о докторах. Там был доктор Лурия — известный в то время доктор, врач, который был лечащим врачом Тукая вот в этой клячкинской клинике.

Тукаев не любил лечиться. Наверное, молодые люди вообще не любят лечиться, мужчины — тем более, старики — тоже. Поэтому его трудно было заставить вообще пойти на приём к врачу. И вот когда Тукай был в Петербурге, всё-таки его друзьям удалось уговорить его, чтобы осмотрел известный университетский врач в Петербурге Александр Робертович Поль. Он осмотрел Тукая и сказал его друзьям, что лёгкие у него уже всё.

По поводу его болезни, связанной с туберкулёзом, поймите, не осталось того, что мы называем “достоверные источники”. Например, сейчас вы пойдёте в поликлинику, вам соберут анамнез, заведут карточку, вот это — документ. Если вы станете выдающейся личностью, как Тукай, это будет предметом внимания историков, исследователей: какими болезнями вы болели, на что жаловались и так далее.

Но в то время такого не было. Были клиники, но вот Тукай один раз лечился в клинике Клячкина (он провёл там месяц и там же и ушёл из жизни). Соответственно, Марина Алексеевна говорила об этом диагнозе Габдуллы Тукая, о том, что существует канонизированная версия, что это результат травмы и неудачного лечения.

Как раньше лечили: приводили к какой-то бабке, которая дунет, плюнет, әфсен-төфсен прочитает, и на этом, как говорится, лечение заканчивалось. Прочитает дуа, если попьёшь вот из этой тарелки, то вроде тебе должно полегчать, вроде все болезни и хвори должны уйти.

Есть апокрифическая версия, что Тукая отвезли к одной бабушке в деревне, и она использовала сахарную пудру. Дунула, и эта сахарная пудра якобы вот дала такой вот такой эффект — бельмо. Это вот такая версия.

Великий немецкий философ Фридрих Шеллинг писал о том, что вокруг каждого великого поэта возникает своя мифология. Подобного рода мифология есть у Тукая, и эти мифы, очевидно, будут распространяться. И, к сожалению, никто сейчас не достанет карточку врача, верифицируемую как приём офтальмолога, который скажет, что вот это был вследствие туберкулёза у Тукая. Поэтому на данный момент это может быть как некая версия, предположение, гипотеза. А вокруг Тукая много таких выражений... В татарском языке они звучат очень интересным оборотом: «Булса кирәк».

“Тукай в самом начале своего творчества, испытывал очень сильное влияние восточной литературы”

В конце ХХ века мы стали говорить о Тукае как о национальном поэте. Выражение “милли шагыйрь” мы не стали его чуждаться, чураться, стали его использовать. А в советское время слово «нация» повсеместно заменялось словом «народ». Есть стихотворение — «Милләткә». Семен Ботвинник как переводит? Не «К нации», «К народу». Потому что слово «нация», оно всячески вытеснялось из вот лексикона в то время.

Тукай — это, безусловно, образ во многом стереотипизированный, мифологизированный и в этой своей мифологичности канонизированный, основывающийся вот на тех моментах, о которых я вам говорил: сиротское детство, трудная жизнь, народный поэт, имея в виду вот эти народные массы, антиклерикал.

Тукай как историческая личность, это человек, который жил и формировался в эпоху модернизации татарской нации. И он, вот когда мы говорим разделение: были модернисты, начала XX века, Тукай в хорошем смысле (ну, тут нет отрицательного смысла), был вот одним из проявлений этой модернизации.

Когда вы читаете Тукая в шеститомнике, или в академическом пятитомнике, первые его стихи, ранние стихи даются сначала в оригинале, так как они были написаны Тукаем, а дальше переводятся на татарский язык, потому что современный читатель не прочитает их в том виде, в котором они были. Тукай в самом начале своего творчества, испытывал очень сильное влияние восточной литературы, восточной поэтики, и язык его был в достаточной степени османизированным, как бы мы сейчас сказали, на грамматическом и лексическом уровне. Ну, на лексическом он еще содержал большое количество персидских и арабских заимствований.

Тукай, который уже начинает писать в 1906, 1907 годах параллельно с этими стихами появляются другие стихи, которые может читать и современный читатель, и для этого ему не не нужно обращаться к каким-то словарям. То есть вот это тоже одно из проявлений модернизации.

Когда шла дискуссия «Татармы, төркиме?” и когда, допустим, Ризаэтдин Фахретдинов, Исмаил Гаспринский, они говорили: «Без төркибез», у нас тюркская идентичность, слово «татары» они не принимали, более того, оно в определенных кругах считалось ругательным. Обращение к татарину в начале XX века воспринималось оскорбительно, за это можно было схлопотать по физиономии.

И наконец, Тукай как символ, как символ татарскости как таковой, как символ татарской культуры, как национальная скрепа.

Все эти смыслы, они очень значимы и важны для нашей культуры. Хотел бы выступление одной цитатой Джамалетдина Валиди. Это известный общественный деятель, известный ученый, который является составителем первого собрания сочинений Тукая “Мәҗмугаи әсәр”. Благодаря усилиям Гузель Фаридовны Тухватовой оно было вот переиздано 5 лет назад. И что пишет в нем Джамалетдин Валиди о Тукае:

«Тукаев — незабвенное в веках имя в истории татар. Сколько ни есть в мире людей, все они любят татарский язык исключительно благодаря стихам Тукая. Поэтому с повышением ценности нашего языка будет возвеличиваться Тукаев. С ростом нашего национального осознания, национальных чувств Тукаев все более и более будет открываться нам».

Валиди пишет о Тукае не как о чем-то уже известном, а пишет о том, что с ростом нашего национального самосознания, с ростом авторитета татарского языка Тукаев все более и более будет нам открываться. Поэтому предлагаю смотреть на жизнь и творчество Габдуллы Тукая как на нечто открытое к появлению новых смыслов. Но условием для этого должно стать то, что наш язык, татарский язык, и наше национальное самосознание, оно будет расти, возвышаться.

«Если предположить, что Габдулла Тукай дожил до 1917 года, какую позицию бы он занял? И смог бы он пережить 1937 год?»

Марсель Ибрагимов: Какую позицию бы занял Габдулла Тукай по отношению к революции — мы можем строить только догадки, предположения.

Например, взять Фатиха Амирхана. Он тоже сын муллы, но он сын городского муллы. Если мы говорим, про образ татарского интеллигента начала XX века, для меня почему-то это Фатих Амирхан. И по одежде, и прочее.

Как татарская интеллигенция воспринимала революцию? Она видела в ней освобождение нации, народов, угнетённых народов России от имперского ига. И, безусловно, воспринимала революцию априори, в первую очередь вот эту буржуазную первую революцию, февральскую революцию 1917 года, она воспринимала положительно. И первые съезды мусульман проводились именно в 1917 году. И тогда татарская интеллигенция, и в том числе и татарские писатели (вспомните Гаяза Исхаки), они мечтали о каких-то формах национального самоопределения. То есть с революцией связывали какие-то надежды.

Мне кажется, Тукай, с учётом того, что в нём вот это ещё с самого начала, помните: «Татар өчен мин җан атармын, татар бит мин, чын татармын». У него чувство национальной идентичности было чрезвычайно развито. Как мне кажется, если вот исходить из этого, опять-таки гипотетически абсолютно, тут уж мы не можем как-то говорить, что было бы точно так, он, очевидно, мог бы выступать именно как его кумиры. А его кумиром был Гаяз Исхаки. Он идеализировал его: стихотворение «Даһига» — он считал его гением. Он в 1907 году ещё написал стихотворение «Кем ул?» и восхвалял, возвеличивал Гаяза Исхаки. Вот. И, думаю, он занял бы вот такую, скорее всего, позицию.

Пережил ли бы Тукай 1937 год — сказать трудно. Когда я работал над этой хроникой, мы там писали о деятелях татарской культуры, с кем общался Габдулла Тукай, с кем он был близок, какой круг — большинство из них либо были репрессированы, получили сроки, кто-то умер в лагерях, а кто-то был расстрелян. Вполне возможно, Тукая могла ждать вот такая же судьба.

Зиля Мубаракшина, Интертат