Рафаэль Хакимов: «Бабушка городских премудростей с кулинарией не знала, поэтому на столе всегда была татарская еда»

Книга мемуаров, часть 11

Научный руководитель Института истории им. Ш. Марджани, один из отцов татарстанского суверенитета Рафаэль Хакимов издал книгу мемуаров под названием «Бег с препятствиями по пересеченной местности». В аннотации к ней указано: «Воспоминания о пройденном пути до и вместе с Минтимером Шариповичем Шаймиевым. Книга рассчитана на всех, кто интересуется современной историей». «Миллиард.Татар» продолжает публикацию этой работы с разрешения автора. Начало: часть 1часть 2часть 3часть 4часть 5часть 6часть 7,  часть 8, часть 9часть 10.


Исключение из правил

В музее истории КФУ хранится копия (подлинник - в Национальном архиве РТ) прошения юного Толстого на имя ректора университета Н.Лобачевского: «Желая поступить в число Студентов по Восточному отделению философского факультета Императорского Казанского Университета, прошу Ваше Превосходительство допустить меня к испытаниям. 30 мая 1844 г.».

В университете уже учились братья - Николай, Сергей и Дмитрий. Естественно, они рассказывали Лёвушке о порядках и контингенте студентов. В рассказе «За что?» (1906 г.) упомянуты фамилии трёх поляков, высланных из Киевского университета в Казань. Толстой узнал о них от братьев, и образы ссыльных вольнодумцев не раз возникали в его памяти. Однокурсником братьев был студент Дмитрий Неклюдов, судя по всему, яркая личность. Так, изменив лишь одну букву в фамилии, Лев Николаевич именует героя нескольких своих произведений.

Почему Толстой избрал не математику, как братья, а восточную словесность? Тётушка, имевшая на него влияние, видела племянника по меньшей мере послом в Турции, особой, приближённой к императору. Весной 1844 г. ректор Казанского университета Н. Лобачевский сделал исключение, поставив на прошении личную резолюцию: «Допустить к испытаниям в разряд турецк.-арабск.». Такого разряда на факультете не было! А были арабско-персидский и турецко-татарский, но Толстому сделали исключение.

Первый экзамен - по Закону Божьему - запомнился Льву Николаевичу навсегда. Он писал, что в тот день, гуляя по парку «Чёрное озеро» рядом с домом Горталова, «молился Богу о том, чтобы выдержать экзамен и, заучивая тексты Катехизиса, ясно видел, что весь Катехизис - это ложь». Уже тогда бунтарские мысли зароились в голове 15-летнего подростка, крещённого в православной церкви! Тем не менее экзамен он сдал на четвёрку. По русской и общей истории, статистике, географии получил - единицы, по латыни - двойку. По математике, русской словесности, логике, турецко-татарскому и английскому языкам - четвёрки, по немецкому и арабскому пятёрки, а по французскому - даже пять с плюсом. Много лет спустя писатель признался, что всегда любил математику. «Перед самым экзаменом подготовил бином Ньютона, да и то ничего не понимал.». 


В университет его приняли только после повторных экзаменов по истории и статистике с географией. В наброске незавершённого произведения «Оазис» он вспоминал о тех событиях: «Я 17 лет тому назад жил в деревне, в 40 верстах от Казани, на реке Мёше, - дичи было столько, что каждый неумелый мальчик мог набить уток и зайцев столько, что не донесёт». Лишь в конце сентября Толстой стал своекоштным, т.е. живущим вне университета, студентом. За учёбу своекоштные платили тогда 14 руб. 29 коп. серебром в год. Юный Лёвушка был единственным, кто шёл по не значившемуся в структуре факультета турецко-арабскому разряду. А ведь даже по разряду китайской словесности шли 3 студента!

Но с учёбой не заладилось. Восточные языки не привлекали. В 1909 г. он признался: «Всё забыл, кроме чтения и нескольких слов».

«Едок и задирист»

По воспоминаниям однокурсников, студент Толстой всегда садился на верхнюю скамью в аудитории и под монотонное жужжание лектора читал книги или газеты. В университет он приезжал на роскошном рысаке и почти ни с кем не общался. Будучи далеко не красавцем, он пользовался успехом в обществе «золотой молодёжи».

Затянутый в мундирчик самого модного покроя, на балах он удостаивался беседы с попечителем Казанского учебного округа М. Мусиным-Пушкиным. Не чуждался молодой человек и радостей плоти, и как-то заболел «дурной болезнью», от которой долго лечился в университетской клинике. Этот жизненный опыт он осмыслил затем в своих творениях.


Светская жизнь и учёба были несовместимы. Толстого оставили на второй год. «Я не был перепущен из первого на второй курс профессором русской истории», - вспоминал он в начале 1860-х гг., не забыв обиды, нанесённой профессором Ивановым. В поэме Евгения Евтушенко «Казанский университет» этому конфликту посвящена целая глава. Вот лишь два абзаца: «Юными надменными глазами, глядя на билет, как на пустой, держит по истории экзамен граф Лев Николаевич Толстой. Знаменит он - едок и задирист - только тем, что граф и вертопрах, тем, что у него орловский выезд, тем, что у него шинель в бобрах».

«Откуда дровишки?»

Наша улица вначале называлась ул. Молотова, затем ул. Куйбышева, теперь называется ул. Пушкина, но могла бы называться улицей Баумана или Горького, или Кирова, или еще как-то. мы были окружены знаменитыми персонажами, в честь которых называли улицы, хотя Пушкин был всего лишь проездом, изучая биографию Пугачева.

С нашим переездом на эту улицу у меня началась новая жизнь. Не только потому, что я пошел в школу, но в целом жизнь переменилась. Квартира была хорошей, с просторными комнатами, большой кухней. Газа тогда не было, на кухне стояла огромная плита, которую топили дровами. И квартиру тоже топили дровами. Поскольку квартира была угловая, то протопить ее было тяжело. Тепло выдувало к ночи, поэтому кровати были на высоких ножках, что отчасти спасало от холода.

За дровами во двор ходил именно я. Моего брата не тревожили, он постоянно готовился к экзаменам. На пригорке за домом, где когда-то ночевал Пешков, стояли сараи. Там жильцы хранили дрова и какие-то пожитки, которые жалко было выбросить. Осенью у нас собиралась физически крепкая родня для заготовки дров на зиму. Дрова хранили в этом сарае. С этих сараев я с товарищами прыгал в снег. Нагулявшись вдоволь, стопку дров укладывал на сани, перевязывал веревкой потуже и катил до дома. Поскольку съезжал с пригорка, то частенько и сам забирался на дрова, но сани легко опрокидывались. Тогда я вновь собирал дрова и тащил их в дом.

Две большие печи пожирали эти дрова так быстро, что мне было не по себе смотреть на результат своих трудов. Зато после того как истлеют последние угли, бабушка сгребала золу и кидала в печь беккэн (пирожки) с тыквой и рисом. А чтобы они выглядели румяными, сверху смазывала яйцом. Мы не могли дождаться, когда процедура закончится. Сами доставали из печи беккэнчики, стряхивали золу и, обжигаясь, проглатывали один за другим.

Бабушка городских премудростей с кулинарией не знала, поэтому на столе всегда была татарская еда. Сейчас такие блюда подают в лучших ресторанах, а тогда это была обычная, ежедневная еда. Частенько бабушка готовила кыстыбый, я ей помогал раскатывать тесто, давить картошку и раскладывать ее по прожаренным с подгорелыми глазками блинам. Мы их смазывали топленым маслом и складывали стопкой на сковороду, чтобы они не остывали. Затем все это улетало в мгновение ока, как в современных мультиках голодные персонажи пожирают еду со стола - только что она была и уже ничего не осталось. Сколько же в нас вмещалось, Аллах знает?!

Квартира была просторной, но из-за трамваев там стоял грохот и дребезжали окна. Кабинет отца выходил окнами во двор, но все равно шум доносился и туда. Все это создавало нервозность, которая сглаживалась летом, когда уезжали на озеро Лебяжье.

Со временем нам выделили новую квартиру в тихом районе на ул. Театральной. Мама плакала, ведь мы переехали в «хрущевку». У отца новый кабинет был как гробик. Там даже кровать не умещалась, и даже приличное кресло не влезало. Гробик и есть гробик. Я в комиссионке купил что-то вроде кресла небольших размеров, и это отца вполне устраивало, он был небольшого роста и умещался на этом кресле, порой там же и дремал. Но это было потом, а пока жизнь проходила зимой на Пушкина, а летом на Лебяжьем.

Фото: Салават Камалетдинов